Осторожный Вардан об опасных делах даже дома не любил говорить открыто. Арчил-"верный глаз" приходил к нему только под покровом ночи. Зная, что за ним следят шадимановские лазутчики, Арчил, толкаясь на майдане, покупал то кисет, то цветные платки, то дешевые бусы, никогда не заходил в дружеские азнаурам лавки, стараясь в харчевнях собирать новости. Не забывал Арчил ставить свечи в церквах, больше всего любил Анчисхати и Сионский собор, но часто заглядывал и в небогатые церковки. С грустью убеждался Арчил, что яд раболепия перед духовенством сильно проник в народ. Крики: "Довольно войны! Устали! Хотим работать! Мирно жить! Хотим радоваться! Надоели слезы по убитым!" - можно было слышать и в церквах, и на майдане, и в харчевнях, и в духанах, и даже в банях. О Георгии Саакадзе друзья не говорили громко. Почему? Разве он против мирной жизни? Разве не думает о радостях народа?
- Эх-хе... Кому говоришь? - сокрушенно покачал головой Вардан, когда Арчил-"верный глаз" снова и снова повторил свой вопрос. - Разве можно сравнить время Великого Моурави с теперешним? Хатабала! Только правда, народ устал. Пусть отдохнет, пока князья не устанут добрыми быть, - тогда вспомнит о своем защитнике. Я Шадимана лучше многих знаю, нарочно вчера кинжальчик из слоновой кости отнес - любит князь красивый товар. Но, вижу, колеблется: взять или нет? Наверно, в монетах нуждается, а в Марабду за ними почему-то еще не посылал. Или даже себе перестал верить? Еще заметил - не очень весел князь Шадиман, хоть и притворяется таким. "Видишь, - говорит мне, - снова торговля, снова богатеть станете", а сам испытующе на меня смотрит. Но я знаю, какую маску надо надеть, когда в гнездо, где шипят, лезешь! "Бог видит, отвечаю, при благородном князе Бараташвили нельзя беднеть". Потом долго расспрашивал он о майдане и вдруг о тебе спросил. Ожидал я, потому заранее ответ припас: "Сам удивляюсь, благородный князь! Многие на майдане видели верного дружинника Саакадзе, почему ко мне не зашел? Может, монет не хватает, так разве всегда покупать надо? Раньше, когда в Тбилиси жил, часто заходил поговорить". Слушает меня Шадиман, а сам, точно сверлом, глазами сверлит. Думаю, Арчил, нарочно долго тебя томит в Тбилиси, как лазутчика поймать хочет. Будь осторожен, особенно в духане "Золотой верблюд", где часто ешь, ни с кем о Моурави не говори, многих чубукчи подсылает, сердит на тебя.
- А хозяину духана, Панушу, по-прежнему можно верить?
- Как себе! Даже удивляюсь: кроме Моурави, "барсов" и Квливидзе, никого не признает. Часто твердит: "Груши отошли, хурма осталась!"
В калитку тихо постучали. Вардан насторожился:
- Нуца, чужих не впускай. Гурген не придет, с женой в гости собирался.
Стук повторился настойчивее, Вардан уже хотел открыть шкаф, где прятал тайных гостей в случае неожиданного прихода врагов, но вбежала взволнованная Нуца, за ней - смотритель царских конюшен Арчил. Видно, постоянное спокойствие изменило ему, странно дергалось побледневшее лицо; почти упав на тахту, он некоторое время молчал. Никто не решался спросить о причине такого волнения и что вынудило осторожного смотрителя так открыто прийти.
- Царь Теймураз... - наконец заговорил смотритель. - Царь... обратно Кахети у Исмаил-хана отнял!
Все вскочили. Вардан так уставился на вестника, словно предстал перед ним ангел с серебряной трубой.
- Когда? Как отнял? - с притворным удивлением вскрикнул Арчил-"верный глаз", решив притвориться несведущим. - Кто сказал?
- Почему на майдане не слышал? - в тон ему недоумевал Вардан. - Может, неправда?
- Правда, друзья, правда! Еще никто не знает... Недавно прискакал к Зурабу гонец - будто из Ананури, а я раньше видел, что он Хосро-мирзу в Кахети сопровождал, - потом слишком уж громко принялся всем рассказывать, что в Ананури яблони зацвели, что княгиня Нато редкого коня прислала князю; жаль, не может тотчас полюбоваться. Оруженосец осаживает гонца: "Не время! С князьями владетель Арагви совещается". А тот свое: "Доволен подарком будет". Тут я незаметно следить за ним начал; оказалось, не напрасно. Коня в царскую конюшню поместили, гонец настоял. Я для виду сопротивлялся, потом уступил. Когда все конюхи после еды отдыхать ушли, смотрю - гонец в конюшню идет. Я свою потайную дверь во всех конюшнях имею - так проверяю конюхов. Прокрался я и в сене спрятался, ближе к коню. Недолго скучал гонец. Лишь только Зураб в дверях показался, нарочито громко спросил: "Покажи, какой подарок княгиня Нато мне прислала?", потом двери крепко закрыл - и сразу зашептались. Не все я слышал, но что услышал - тоже довольно! Вдруг Зураб рассердился; "Говоришь, хевсуров много было? Выходит, горы бросили, меня не боятся?!" "Господин, - тоже повысил голос гонец, - все горцы на помощь царю Теймуразу пришли. Тушины как бешеные на спящих сарбазов кинулись. Всю ночь огонь свирепствовал и кровь рекой лилась. Исмаил-хан едва бегством спасся. Теймураз в свой дворец вернулся". И снова зашептались. Отдельные слова слышу: "Теймураз велел беспощадно уничтожать...", "Телави веселится...", "Преподобный Харитон молебствие служит...", "Миха где?" - "Скоро прискачет". И вдруг насторожились, гонец что-то на ухо Зурабу зашептал.
Когда ушли, долго мучился, как поступить: может, Шадиману рассказать? Потом решил: "Не стоит мне вмешиваться, потому и удержался в седле жизни, что неизменно тихо в стороне стою... друзьям помогаю". Сюда тоже поэтому поспешил.
- Ты, Арчил-"верный глаз", должен на время скрыться. Если завтра Метехи узнает, что без союзника остался, Шадиман начнет лазутчиков ловить. Подумает, Моурави знал и нарочно тебя прислал высмотреть, как обрадуется Тбилиси и что предпримет Шадиман... Не лучше ли тебе ускакать сегодня?
- Ускакать хуже - ничего для Моурави не узнаю. Спрячусь пока у Пануша в "Золотом верблюде". Он все новости мне принесет в тайную комнату. Духан как водопад бурлить начнет, разный народ, разные разговоры... Нет, пока в Тбилиси останусь, не беспокойся за меня, батоно Арчил, еще не такое видел! Моурави дураков не учит! Раз мне дело поручил, должен выполнить.
- Вардан, пока молчи на майдане, переждем день. Но если Зураб все скроет от Метехи, открыто Шадиману антик понесешь: сразу поймет князь, слова особые имеешь. Такой приход и тебе выгоден и Метехи.
Еще два дня пировать князьям в Метехи. Зураб кусал усы, едва сдерживая ярость. Верные арагвинцы беспрестанно вбегали на высокую башню, откуда видна Кахетинская дорога, - но никто не будоражил пыль, никто не оглашал воздух веселыми или скучными песнями. И Зураб терзался: "Где же мои две тысячи арагвинцев, отправленных с Иса-ханом якобы для охраны уходящих ханов, а на деле для оказания воинской помощи царю Теймуразу?". Внезапно, словно чего-то испугавшись, Зураб, под предлогом заботы о гостях, велел расставить у всех городских ворот, особенно у Авлабарских, усиленную стражу из своих арагвинцев, наказав строго следить за приезжими, а подозрительных немедля отводить к нему.
Таким подозрительным оказался на заре монах, прискакавший на взмыленной кобылице. Сколько он ни клялся, сколько ни убеждал, что имеет спешное дело к католикосу, арагвинцы повели его в свое караульное помещение и заперли, пообещав вечером отвести в Метехи: если монах - слуга Христа, а не лазутчик Исмаила, князь Зураб тотчас его отпустит. Монаха так и подмывало сказать, что Исмаила и след простыл, что по всей Кахети идет избиение сарбазов, но он помнил наказ преподобного Харитона: католикосу рассказать первому обо всем.
Наконец, к полудню, когда после легкой еды княгини приготовились к веселому отдыху в покоях Гульшари, князья сражались в нарды, а Цицишвили, Андукапар и еще некоторые готовились к выезду в крепость, дабы проверить прочность стен и бдительность стражи, на мосту раздался конский топот и разноголосые выкрики. В ворота Метехи неистово заколотили копьями, дротиками. Чубукчи ворвался в покои Шадимана, который советовался с Зурабом и Липаритом, заказать ли для легких царских дружин изогнутые турецкие шашки или оставить грузинские.