Теймураз благосклонно полуопустил веки, в душе радуясь возможности пополнить свою скудную казну за счет майдана, ибо от князей особых щедрот ожидать не приходится: все они жалуются на ограбление их персами.
- Но, долгожданный царь царей, - продолжал бедный купец, ободренный снисходительным отношением к нему царя, - в торговле и в амкарствах слишком мало людей, некому работать. А торговать кому, если половина мастеров в башнях сидит? Сегодня для нас радость из радостей: царя видим! Может, пожелаешь осыпать милостями и неповинных? А если кто лишние слова, как саман, крошил, то из самана еще никогда не получалось золота.
- Как? Как ты сказал? Из самана? - Теймураз встрепенулся, он уже был поэтом, и нетерпеливо крикнул стоящему за креслом князю: - Пергамент и перо!
Глаза поэта Теймураза загорелись. Он быстро и вдохновенно, при полном молчании зала, начертал строфы. И громко зазвучала маджама, посвященная золоту и саману:
О маджама моя! Как заря, филигранна!
День - труба возвещает, ночь - удар барабана.
Слышу спора начало: "В жизни, полной обмана,
Разве золото ярче жалкой горсти самана?"
Но металл драгоценный отвечает надменно:
"Ты мгновенен, как ветер, - я блещу неизменно!
Отражение солнца и луны я замена.
Что без золота люди? Волн изменчивых пена!"
Но саман улыбнулся: "Пребываешь в истоме,
А не знаешь, что солнце веселее в соломе.
Ты блестишь, но не греешь, хоть желанно ты в доме.
Конь тебя не оценит, как и всадник в шеломе".
"Ты - ничто! Я - всесильное золото! Ядом
Как слова ни наполни, я ближе нарядам,
Я обласкано пылкой красавицы взглядом,
Рай украсив навек, я прославлено адом".
Теймураз замолк, не отводя взора от окна, словно за ним вспыхивали огни ада, повторяющие блеск коварного металла. И он невольно побледнел, чувствуя, как учащенно забилось сердце, будто от этих огней шел удар и раскаленные угли, падая на землю, звенели, как золотые монеты. Приподнявшись на троне, царь-поэт обличающе выкрикнул:
"Ты всесильно в коварстве! Ты горя подруга!
Порождение зла и источник недуга!
Где звенишь - там угар. Небольшая заслуга!
Я ж, саман, принесу себя в жертву для друга".
"Ты - где голод и кровь! - молвит золото твердо.
Где сражения жар! Где бесчинствуют орды!
Я же там, где цари правят царствами гордо!
Пред короною - раб, потупляешь свой взор ты!"
Но смеется саман: "Ты услада тирана!
Я ж питаю коня день и ночь беспрестанно,
Без меня упадет, задымится лишь рана,
И возьмет тебя враг, как трофей урагана".
Оскорбленный металл, преисполненный злобой,
Так воскликнул: "Чем кичишься? Конской утробой?
Я возвышенных чувств вечно вестник особый,
Без меня свод небесный украсить попробуй!"
А саман продолжает: "Томиться в плену ты
Будешь, узник холодный, в железо обутый,
Ведь палач, стерегущий века и минуты,
Обовьет тебя цепью. Попробуй - распутай!"
Вновь замолк Теймураз, полуприкрыв глаза и забыв о подданных, столпившихся перед троном. Он представил на миг, что царствует на земле не золото, а саман, и ощутил неотразимую скуку. На картине, подсказанной его воображением, простиралось огромное поле, на котором зрели колосья, вот-вот готовые превратиться в саман. Но алтарь бытия, лишенный золота, устрашал мертвенно-серым блеском, и это было так для царя нетерпимо, что поэт угрожающе вскинул руку, сверкнувшую золотыми перстнями:
Не рубинов огонь - это золото рдеет.
Ты уже проиграл, спор излишний затеяв!
Без меня человеческий род поредеет.
Я - алтарь бытия! Не страшусь я злодеев".
Но хохочет саман: "Породнилось ты с чванством!
Я же витязю в битве клянусь постоянством.
Накормлю скакуна, - и, взлетев над пространством,
Тебя вызволит витязь, покончив с тиранством.
На коней тебя взвалят, как груду металла,
И домой привезут, в храм извечный Ваала...
"Лжец! - воскликнуло золото. - Бойся опалы!
Был бы ты не саман, я б тебя разметало!"
О маджама моя! Ты для витязя - шпора!
А ретивый Пегас для поэта - опора.
Часто нужен саман, как и меч для отпора,
Часто золото - дым нерешенного спора!*
______________
* Маджама написана Борисом Черным по мотивам поэзии Теймураза I.
Придворные стояли, охваченные смущением. Но очарованные купцы и амкары разразились такими криками искреннего восторга и такими рукоплесканиями, что зал сотрясался. Растроганный Теймураз поднял руку и в наступившей тишине задушевно произнес:
- Мои дети, я счастлив, что удалось ответить вам маджамой, предки наши всегда покоряли созвучием слов. Приглашаю вас всех... да, всех, на пир! Отпразднуем нашу дружбу! Князь Чолокашвили, распорядись немедля открыть все двери башни и всем выпущенным на свободу амкарам и купцам повели пожаловать ко мне на пир, посвященный дружбе и любви...
Рассказывая об этом подробно Арчилу, озабоченный Вардан клялся, что ни одна шашка не могла завоевать царю-поэту столько сердец, сколько он завоевал своей маджамой "Спор золота с саманом". А бедный купец, который подсыпал царю саман, принял сторону золота, ибо Теймураз, вскочив на свою маджаму, как на коня, поскакал за чужим золотом и наградил саманного купца за счет майдана.
Не так Вардан сожалел о пятидесяти марчили, как об атласе, с таким сожалением отданном Нуцей из спрятанного товара.
Хуже еще, что многие купцы вдруг стали удивляться: почему Моурави, сам избравший царя Картли, не спешит выразить радость по случаю победы Теймураза и совсем не торопится с возвращением в свой замок Носте, а продолжает, как при персах, прятаться у Сафар-паши, турецкого данника...
На следующее утро Арчилу-"верному глазу" удалось выскользнуть незаметно для арагвинцев из Тбилиси.
Мысли верного разведчика снова перенеслись к Саакадзе. Он вспомнил, как побледнела Русудан, выслушав рассказ о кровавых делах Зураба. Но Моурави заявил, что другого он от шакала и не ожидал, ибо дорога к трону, чем он недостижимее, больше полита кровью. Моурави одобрил попытку Шадимана, хотя сам не верил в возможность вернуть Луарсаба на царствование.
Перед самым отъездом в Гулаби Арчил удостоился присутствовать при беседе Моурави с "барсами". Как часто впоследствии он отдавался воспоминаниям, глубоко врезавшимся в его память. Тогда он не предвидел, что в последний раз видит Моурави и дорогих его сердцу людей. Судьба круто повернула его, Арчила, на другую дорогу, связав с другими людьми, с другими судьбами...
"Что теперь делать? - ответил Моурави не недоуменный вопрос Дато. Ждать. Недолго Теймураз будет наслаждаться призрачной дружбой, ибо майдану нужна торговля, а не маджама..."
Арчил стал было припоминать подробности этой замечательной беседы, в которой Моурави, как по оракулу, предсказал дальнейшие действия Зураба.
Но тут вошел рябой сарбаз и объявил, что хан Али-Баиндур позволяет Арчилу подняться в башню, где вместе с пленным царем живет отец Арчила, азнаур Датико, и передать лично послание князю Баака, которое хан прислал с сарбазом.
Привыкший быть настороже с врагами, Арчил сразу понял, что внезапная милость Баиндура неспроста, ибо ожидал не раньше, чем дней через пятнадцать, возможность увидеть князя Баака. Но надо спешить, ибо, по словам мудрецов, завтрашний день полон неожиданностей. Арчил решил, прежде чем передать послание Шадимана, что спрятано в поясе, рассказать князю Баака о происшедших кровавых событиях в Картли и воцарении Теймураза, который намерен поставить Зураба Эристави везиром Картли. "Но это не меняет дела", так сказал князь Шадиман, когда он, Арчил, по повелению Моурави, раньше чем начать путешествие в Гулаби, заехал в Марабду.