Но когда хан Эмир-Гюне их, послов, стал звать на пятый прием к шаху идти отказались, заранее проведали, что иных стран послы в тот же день представятся шаху. А во всем том поступали князь Тюфякин, подьячий Григорий и дьяк Панов по букве наказа, утвержденного Посольским приказом и скрепленного печатью царя и патриарха.
Шах Аббас становился все ласковее, и улыбка его - будто прощальный луч солнца, окутываемого грозовыми тучами: вот-вот блеснет молния, кривая, как исфаханская сабля.
Решил князь Тюфякин, что настал час умаслить шаха. Правую ногу вперед выставил, руки развел в стороны, сам почтительно изогнулся и повел речь о прибыльной торговле, которую Московское государство, печалясь о любезном Иране, ему уготовало. Французские купцы не получили от московских властей разрешение ездить в Персию сухопутным путем, через Московское государство, а персидские получат - для провоза шелка во Францию. И прибыль от этого ему, Аббас шахову величеству, выйдет великая.
Не то просиял шах, не то усмехнулся, а отвечал так звонко, будто с каждым словом золотой туман дарил: "Хочу с царем и великим князем Михайлом Федоровичем всея Русии в братской любви и дружбе и в ссылке быти, как наперед его был. А торговля для друга - клад открытый, золото; для недругов их - угроза скрытая и яд". И сказал шах еще, что все взвесит на весах выгоды и о том послам в свое время скажет...
В тронном зале, когда речь велась о русско-персидской торговле, князь Тюфякин, как и полагалось московскому послу, придал лицу выражение предельной уверенности. Сейчас же озабоченность выразилась на лице князя; близилась война с королевской Польшей, казну московскую надо было срочно наполнить червонными монетами.
Но не для одного того завязывалась новая торговля. Главный источник богатства Австрийского дома, его золотого могущества - морская торговля Испании с Востоком. А коли получат персидские купцы разрешение ездить в Европу сухопутным путем, через Московское государство, Габсбурги лишатся многих доходов, из коих Москва получит изрядную толику.
Но итоги посольства не были еще ясны, и это томило. Посольский приказ ценил его, князя Тюфякина, а царь Михаил Федорович и особенно патриарх Филарет относились с прохладцей. И считал он, Тюфякин, что причиной тому сходство его с Борисом Годуновым. Будто желая еще раз в том удостовериться, наклонился князь над водоемом синей воды, в которой зыбилась луна. Хоть и не ясно отражалось лицо в водном зеркале, а все же выступили характерные для царя Бориса черты: упрямый подбородок, резко изогнутые брови, татарские скулы, крупный нос, и лишь волнистая бородка несколько сглаживала это неуместное сходство. Он, князь Тюфякин, всегда слыл за непоседу, да и надо было на ночь проверить посольских людей: как бы чего не натворили, поддавшись незнакомому зелью или волшебству.
Вдали, там, где находилось строение, отведенное для сопровождающих посольство, слышались голоса. Князь Тюфякин неслышно приблизился и остановился под тенью платана. Несколько сокольников перекидывались словами и балагурили.
- Башку об заклад! Аббас шахово величество мертвого сокола и в грош не ставит!
- У каспийкой воды, где устье Терека, соколов не перечесть.
- Там и гнездарь-сокол, и низовой, и верховой в согласии дичь бьют.
- Эко диво!
- А кой сокол в полон угодит или ж опричь этой в другую беду, летит верховой сокол на выручку.
- Да ну? А не леший к ведьме на выучку?
- А кто сию дичь сказывая?
- Не дичь сказывал, а песню пел. Меркушка, стрелецкий десятник. Сам на Балчуге слыхал.
- Меркушка? Тот, что у боярина Хворостинина?..
- Угу.
- А песню-то упомнил?
- Вестимо. Назубок вызубрил.
- Сказывай!
- Не веришь? А ну, Семен, давай балалайку!
- Исфахан разбудишь.
- И это не в труд.
- Смотри, кому Исфахан, а кому не погань!
- Нишкни! Петь, сокольники!
- Валяй!
Рослый сокольник с двуглавым орлом на груди подкинул балалайку, ловко поймал и с ходу ударил по струнам.
Чуть шелохнулись заросли, но ни князь Тюфякин, ни сокольники не заметили купца Мамеселея. Не раз этот лазутчик бывал в Москве с персидским товаром, выгоды ради выучился говорить по-русски и потому особенно ценим был шахом Аббасом. В сад посольского ханэ проник он по известному лишь Эмир-Гюне-хану тайному ходу. Проскользнув в самую гущу кизиловых кустов, Мамеселей весь превратился в слух.
Под перепляс звуков балалайки сокольник выводил высоким голосом:
На сапожках изумруд,
То сокольники идут
Заливается рожок,
Под копытами лужок
А приказ царем им дан,
Гей, слава!
Чтоб в полон был взят кабан,
Гей, слава!
Эй, Егор-богатырь,
Ты раздайся-ка вширь!
За море нагрянь-ка,
Змею будет банька!
Пусть твой сокол-гроза
Выбьет змею глаза.
Крышку скинет с гроба,
Ввысь взовьются оба.
Подбоченился Егор,
Въехал мигом на бугор,
Гей, слава!
Приложил к глазам ладонь,
По-над морем взвейся, конь,
Дубрава!
Не кораблики плывут
То сокольники идут,
Искры сыплют с каблуков,
Луки выше облаков.
Под копытом лебеда,
Наше горе не беда!
А у змея глаз кривой,
Взвился сокол верховой.
Вьется славно день и ночь,
Гей, слава!
Чешуя со змея прочь!
Гей, слава!
Кончен бой, да не за грош,
Божий мир куда хорош!
Взвились соколы, летят,
Крылья в небе золотят.
Подбоченился Егор,
Мчит коня во весь опор,
Вдоль придонских берегов,
Мимо паншинских лугов!
Где ты, Терек - турий рог?
Здравствуй, терем-теремок!
Есть гулять где на Руси,
Дождик-дождик, мороси!
Сами пляшут, не проси.
Молодые караси!
Где вы, скирды и стога,
Позади леса, луга!
К черту лезут на рога!
Служба царская строга!
Прижимаясь к кустам, Мамеселей осклабился, словно по дешевке скупил товар. Он юркнул в самую гущу зарослей, и раздавленные ягоды кизила обозначились на его азяме кровавым пятном. Восклицаний сокольников купец уже не слышал, он бежал, как ящерица, слегка втянув в плечи бритую голову.
На башне дворца Али-Капу, на юго-западной стороне Шахской площади, взвилось оранжевое знамя со львом, сжимающим в лапе саблю.
Еще накануне исфаханский калантар повелел очистить Майдане-шах от всех продавцов и товаров. Площадь мгновенно опустела; к восьми часам утра она была тщательно полита. Город торжественно оповещался о желании шах-ин-шаха удивить послов Московского царства великолепием Ирана и мудростью его "льва", тени аллаха на земле, грозного шаха Аббаса.
Шах стоял на обширной площадке, высящейся над площадью. На должном расстоянии от властелина застыли мамлюки в белых тюрбанах, с копьями наперевес. Перед шахом угодливо изогнулся Мамеселей.
Лицо Аббаса точно застыло, лишь голубоватая жилка учащенно билась у виска. Охваченный яростью, властелин готов был вызвать прислужников с опахалами, дабы искусственным ветром умерить жар, опаливший его душу.
- А не принял ли ты, купец, ночного джинна за посла северного царя?
- Нет, шах-ин-шах, это был русский князь, сын Тюфякина.
- Хорошо. Но, может, он не слыхал песни своих сокольников?
- От первого и до последнего слова она была в пределах слуха посла.
- Хорошо. Но, может, смысл песни был не тот, который ты понял, а тот, который понял русский князь?
- Я слушал не для себя, шах-ин-шах, а для грозного "льва Ирана".
- Хорошо. Но не была ли эта песня подобна капле воды, упавшей на раскаленное железо?