Для нас обоих ситуация была невыигрышная. Я не мог сразу же убедиться, что Лиза и дети в безопасности, но и Кабальеро не могли проверить, какой цвет у их денег, раньше, чем они отпустят Лизу. А придется.
— Я вижу, как ты подъезжаешь, Пол. Быстрее, быстрее.
Она почти шептала.
Я довольно резко остановился у припаркованного рядом с заправкой седана. С автостоянки, примерно в двух сотнях метров впереди, фарами посигналила машина, и я увидел, как из нее вылез какой-то здоровяк и встал у пассажирской двери.
— Это я. Теперь ты, mierda mia,[23] — усмехнулся по телефону грубый голос.
Выйти из машины и подойти к «Форду» было равносильно самоубийству. Стрелок поджидает где-то в тени и вряд ли промахнется.
Я сделал глубокий вдох и вышел, плечом прижимая телефон к уху. В одной руке я держал объемистый «дипломат», в другой — пистолет. Ничем не защищенный от выстрела, я шел в звенящей тишине к открытому багажнику «Форда».
— Положи чемодан внутрь, — приказали мне по телефону.
Я ждал, ствол пистолета замер в моей руке, «дипломат» балансировал в воздухе над багажником словно реквизит фокусника.
— Лиза, скажи мне, когда он отойдет от машины, и заблокируй двери.
После паузы, которая, казалось, тянулась вечность, я услышал ее голос, ослабевший от облегчения и страха.
— Он ушел, Пол. Мы в безопасности. Быстрее.
Я бережно опустил чемодан на дно багажника, повернулся и побежал к машине. Через секунду я уже ехал к парковке, где стояла машина с зажженными фарами, в которой находились Лиза и мои девочки.
В нескольких метрах от меня внезапно завелась еще одна машина и с ревом умчалась прочь, взвизгнув шинами. В зеркало заднего вида я видел, как двое мужчин сели в «Форд».
— Лиза, Лиза.
Еще минута, и я буду на месте.
Сквозь ее крики я услышал голоса девочек. Еще сотня метров.
В волнении, опьяненный возбуждением, я почти убедил себя в том, что все еще может закончиться хорошо. Но я знал, что произойдет на самом деле.
Это не был обмен похищенных людей на деньги. Это была засада. Не ради денег. Ради убийства.
Я увидел справа вспышку и белый столб дыма. Я ударил по тормозам, и мое сердце упало.
Снаряд, пущенный из гранатомета, ударил со стороны водителя в дверь машины, где находилась Лиза. Раздался оглушающий взрыв, все, конец.
— Удачи в следующий раз, cabron, — раздалось из телефона.
Резко вывернув руль, взревев, как раненый бык, я направил машину к пикапу, где одинокая фигура, бросив одну переносную ракетную установку, целилась другой в меня.
Я надавил на педаль газа и врезался в бок пикапа как раз в тот момент, когда убийца выстрелил.
Никого не задев, снаряд улетел в небо, а грузовик опрокинулся на бок и со скрежетом заскользил по бетону. Когда я выбрался из груды металла, возле пикапа я обнаружил стрелка, молодого человека с густыми спутанными волосами, лежавшего на животе в луже крови.
— Помогите, madré mia, ayudame,[24] — простонал он.
— Что болит?
— Спина, ноги, aiyee Dios.[25]
— Я помогу тебе.
Глубоко вогнав пистолет убийце в зад, я выстрелил.
Он еще что-то кричал, когда в отдалении неожиданно раздался взрыв, и столб огня взметнулся в черное небо.
Чья-то любопытная душа открыла «дипломат».
Все, что происходило потом, было как в тумане. Даже после лечения, по прошествии почти десяти лет, кое-где у меня в памяти до сих пор осталась пелена. Проще говоря, я тронулся. Стал психом. Но никто так и не узнал, что я украл деньги. Даже когда это уже больше ничего не значило, я оставался героем в глазах сотрудников моего департамента, тех, кто не имел ни малейшего представления о трагическом правосудии, свершившемся той ночью.
Заботливые городские власти надолго упрятали меня за казенный счет в странное закрытое заведение, где было много лошадей. Меня навещали полицейские, старые друзья, один раз даже Рико приезжал, но я не был им особенно рад. Слишком много всего происходило у меня в голове. На некоторое время я подружился с одним из пациентов — летчиком, выжившим в катастрофе, в которой погибли почти все его пассажиры. У нас было много общего, хотя я никогда не рассказывал ему, почему. Мне казалось, что он не так уж сильно болен, но я ошибался, потому что однажды ночью он вскрыл себе вены.
После этого я держался особняком. Никогда не ездил ни на одной из местных лошадей. Постепенно я почувствовал, что началось выздоровление, потому что стал думать не только о прошлом, но и о будущем. Психиатры говорили, что это хороший знак, конец разрушающей стадии печали и горя и начало чего-то лучшего. Они этого не говорили бы, если бы знали, какое будущее я себе представлял.