Я перебросился несколькими словами с дамами, но профессиональная часть моего естества оценивала степень безопасности Треди. Впереди папы шли двое ватиканских полицейских в штатском из службы безопасности, за ними и немного впереди папы — Диего Альтамирано. Он улыбался, но его глаза терпеливо и внимательно вглядывались в толпу. Треди говорил, что его новый молодой помощник — специалист по бою без оружия, и я мог этому верить. Но мне было интересно, не прячет ли он пистолет под курткой своего черного костюма. Еще двое переодетых ватиканских полицейских довершали зону безопасности вокруг Треди. Я знал также, что несколько молодых полицейских, переодетых в джинсы, рассредоточены по площади. В глубине толпы вышагивал высокий чернокожий человек в сером монашеском одеянии. Лютер нашел себе воскресную работу, которая, похоже, нравилась ему не меньше чтения проповедей.
— Каждый раз, когда я вижу Его святейшество, он кажется еще более красивым. Но он ли — тот самый человек, который спасет нашу церковь? — спросила Мария, затаив дыхание.
— Не обращай на нее внимания. Пол. Это ее первый папа; Мария влюблена, — поддразнила Тилли.
Мария залилась очаровательным румянцем.
Я сказал:
— Наверное, непросто быть старым седым ветераном, Тилли.
Она улыбнулась.
— Ладно, признаюсь, когда я его вижу, то ощущаю себя несколько… ну, ты понимаешь. Даже если я и разочарована отсутствием у него новой политики. Он производит впечатление, но придется потерпеть и дождаться чего-то существенного, прежде чем я откажусь от своей девичьей добродетели и изменю о нем мнение.
Пустые слова, ибо «зануда» он или нет, но радикальная Тилли точно так же попалась на удочку папы, как и консервативная Мария. Ее лицо горело, она не сводила глаз с Треди с того момента, как он появился на площади.
Пока Треди распивал кофе с местной аристократией, Мария и Тилли безжалостно подтрунивали над моим белым воротничком, черным нагрудником, черными брюками и над всем, чем только можно. Большую часть времени это одеяние пылится у меня в шкафу, пока не подоспеет церковное событие, где я могу нанести оскорбление кому-нибудь более религиозному, чем я, придя в джинсах. Вообще-то я полагал, что выгляжу внушительно. Тем не менее женщины бросили меня словно тухлую рыбу, стоило только появиться Треди.
— Я бы пошла замуж за такого человека, как он, если бы он был истинно верующий, — тихо сказала Мария.
— Однажды я уже была замужем за таким, — отозвалась Тилли, разговаривая сама с собой и так тихо, что я едва услышал ее слова.
Несколько секунд спустя изумленные взгляды друзей и политических противников, направленные с разных сторон на одного и того же человека, ударили в меня услужливым рикошетом.
Через мгновение я уже был за металлическим ограждением и бежал к папе.
Очаг гнева возник словно водоворот в нескольких метрах впереди Треди, как раз когда он подходил к толпе. Люди метались, кричали. Я увидел высоко поднятую руку, и что-то темное взмыло в ясное небо. Секунда — и я снес ограждение, видя, как Лютер врывается в самый центр свалки. Диего Альтамирано, шедший перед папой, мгновенно принял стойку атаки. Или у него не было оружия, или он был настолько уверен в себе, что не стал им пользоваться. Я узнал стойку: «змея, свернувшаяся кольцами» из старинной китайской боевой системы, о которой мало кто знает и которую вряд ли кто-либо видел, потому что она создана для убийства и ни для чего больше. Диего хорошо смотрелся.
Ватиканские полицейские окружили папу и принялись теснить его прочь от места беспорядков. Карабинеры в брюках с красными лампасами мчались с краев площади, хватаясь за кобуры. Темный предмет, описав дугу в воздухе, летел в мою сторону. Если это граната — мы все покойники. Но предмет летел не по сплошной дуге, как бейсбольный мяч. Он вращался, словно летающая тарелка «фрисби». Он плыл. Я поймал его, хотя мне немного мешала сумка на плече. Одним движением я прижал предмет к груди, отпрыгнув в сторону от папы. В ту же секунду я понял, что это не опасно: это не граната.
Это был парик.
— Porca Miseria![71]
Трудно избавиться от старых манер. Сердце стучало, испуг сменился гневом, заставившим меня броситься в толпу, размахивая париком, словно индеец — скальпом.
— Это что, шутка? Кто думает, что это смешно?
Я заметил невысокого мужчину, которому было около пятидесяти, сжавшегося словно мальчишка-алтарник, которого застукали за воровством из тарелки для сбора пожертвований. На нем были лоснящийся черный костюм и накрахмаленная белая рубашка с одним из тех дизайнерских галстуков, которые стоят кучу денег и выглядят соответственно. У него были большие золотые часы, тонко очерченные усы и блестящая лысина.