— Нет, он сказал, что я могу заниматься тем, чем занимался, носить то, что носил, сутану и все такое, только не могу причащать. Это, вероятно, был самый плохой поступок, который я совершил, хотя он этого не сказал.
Лютер осушил свой бокал.
— А теперь мы должны разобраться со всем этим делом, с угрозой жизни Его святейшества. Ты ищи того, кто убил Карузо и Видаля, а мы будем осматривать нью-йоркские достопримечательности. Папа сказал, что отошлет меня в одно место, чтобы я мог подумать хорошенько, обучиться всему, что знает настоящий священник, тому, в чем я только притворялся. Потом он сказал, что рукоположит меня. Я стану настоящим священником.
Треди уже делал мне такое предложение. Но я не принял его и никогда не приму.
— Это было бы замечательно, Лютер. Ты ведь и сам этого хочешь.
— Больше чего-либо еще в жизни, Пол.
Мы не стали заказывать десерт, выпили кофе и отправились бродить по мощеным улицам с постепенно редеющей толпой. Это был чудесный вечер, незабываемая ночь. Это была трапеза величайшей радости для нас обоих.
Мы были приблизительно в двух кварталах от ресторанчика, и Лютер рассказывал о том, что когда-нибудь поедет в качестве миссионера домой, в Африку. Вдруг он напрягся.
Он реагировал быстрее меня, всегда. Я не был к этому готов и вряд ли заметил бы ствол ружья на крыше легкового автомобиля через дорогу; лицо прицелившегося стрелка было в тени.
— Пол! — закричал Лютер и так сильно оттолкнул меня, что я рухнул головой вперед на мостовую.
В это мгновение раздался выстрел, и Лютер упал, словно поваленное ветром дерево.
Когда через несколько секунд я подбежал к нему, его глаза уже закатились.
Я знал, что пуля предназначалась мне, я знал, что он умирает.
Наверное, я плакал, потому что, когда несколько часов спустя папа влетел в больницу, я видел его как в тумане.
Лютер умер не сразу. Недалеко от гетто была больница, и когда «скорая» наконец приехала, они забрали его в операционную и продержали там довольно долго.
Затем вышла женщина-хирург и обратилась ко мне. Ее лицо было серым от усталости, а взгляд — остановившимся от переживаний.
— Мы сделали все, что смогли, — сказала она. — Ваш друг… боюсь, что больше ничего сделать нельзя… мне очень жаль, — сказала она то, что думала. — Я отправляюсь домой к детям. Но мои коллеги останутся здесь…
У нее дрожали руки.
— Мне очень жаль.
Лютера перевезли в небольшую отдельную палату, чтобы он мог спокойно умереть, а больничный капеллан, сморщенный итальянский священник с добрым лицом, вошел, чтобы совершить соборование, последний печальный обряд.
Я сидел рядом, держа Лютера за руку, и мне показалось, что прошло довольно много времени. Не уверен, что в тот момент у меня в голове были какие-нибудь мысли. Я был раздавлен, опустошен. Может, я молился.
Треди пробился в палату, словно атакующий полузащитник. Довольно внушительная толпа попыталась вломиться за ним следом: ватиканские и итальянские полицейские, доктора, медсестры, капеллан.
— Вон! — скомандовал папа. — Все — вон.
Они ушли. Я поднялся, чтобы уйти тоже.
— Пол, останься, — сказал он более мягким тоном. — Останешься с нами.
Папа принес с собой черный кожаный портфель. Из него он достал засаленный молитвенник, свою епитрахиль, миро и облатку для причастия. Зажег свечу и вручил ее мне.
— Рико, Лютер умирает.
— Посмотрим.
— Врач сказала…
— Я слышал, что она сказала.
— Капеллан уже совершил соборование перед смертью.
— Это — не соборование.
Его пальцы порхали, перебирая тонкие, как папиросная бумага, листки молитвенника.
— Он оттолкнул меня, когда в меня стреляли. Поэтому теперь он лежит здесь.
— Я слышал о том, что произошло.
— Это сделали они. Все вернулось. Все начинается сначала.
Он знал, что я имел в виду. История возвращается. Сначала я. Потом — он.
— Сейчас это неважно, — пробормотал папа. Из кармана своей белой мантии он выудил очки в полуоправе и надел их. Никогда прежде я не видел его в очках; и думаю, никто не видел.
— Держи свечу ровно, Пол, — нетерпеливо сказал он. — Ты — мой свидетель.
Он начал читать на латыни. Я сразу понял, что это не соборование перед смертью, но что это, я не знал. Особые молитвы? Что же?
Потребовалось время, чтобы понять это, пока лились слезы, а свеча дрожала в моих бессильных руках. Это был обряд такой же древний, как и сама церковь. В присутствии свидетелей, в строго определенной форме епископы проводили этот обряд на протяжении двух тысяч лет со времен Христа. Лютера рукополагали в священники.