Или о гибели великого и благородного народа.
17.
Коттедж номер четыре стоял у самой воды. На бугристом, в корнях, берегу лежала небольшая лодка. Чернуха подбежала к кромке озера, заинтригованная плеском маленьких волн.
– Неплохо бы искупаться, – сказал Генри.
– Хочешь – купайся, – ответил Санборн. – А я лучше приму горячий душ.
– Как будто там, за лесом, горит поселок, – вполголоса сказал Чэй.
Тишина. Плеск воды. Сопение Чернухи, которая старалась подойти к озеру как можно ближе, не замочив лап.
Генри поглядел вдаль и попытался представить себе, что видит Чэй. Что он видел – в мире, где Беда живет постоянно. Он смотрел на красное небо и красную воду под ним, и в его памяти вставал океан, такой, каким он привык видеть его из своего собственного окна, – алые закаты, до того яркие, что эти цвета, пылающие над водой, почти можно ощутить на вкус.
Но он знал, что Чэй видит другое.
Оставив его у озера, Генри с Санборном вернулись к пикапу, вытащили из кузова рюкзаки и отнесли их в домик, пахнущий старой влажной сосной – потому что в основном он был построен именно из нее. В коттедже номер четыре была одна комната, не очень большая, а в ней – старый красный диван, кресло с оленями на обивке, стену над которым украшали маленькие обломанные оленьи рога, и крошечный телевизор на тонконогом столике. На телевизоре стояла лопоухая антенна – неподключенная. У раковины и электрической плиты сгрудились стол и четыре стула из разных гарнитуров, которые изо всех сил старались сойти за кухню. Кофейных пятен хватало и здесь. На столе валялся старый охотничий журнал – по-видимому, для вечернего чтения.
Санборн показал на кровать у дальней стены.
– Пусть Чэй ложится там. А мы тут, на двухэтажной. Я внизу.
– Ты у нас прямо генерал, Санборн.
– Пожалуй. Бдителен и решителен.
– Остроумно.
– Спасибо. – Санборн открыл рюкзак, нашел чистую одежду и отправился в ванную. – Здесь только одно полотенце, и первым им воспользуюсь я! – крикнул он оттуда. Потом включил воду. Сначала она фыркала, но через минуту-другую полилась более или менее ровно.
Генри глянул в окно. Зря хозяин не поставил стол и стулья сюда, подумал он, – тогда постояльцы могли бы за едой смотреть на озеро. Солнце спряталось за лес, его последние лучи потускнели, и дальнего берега было уже не различить. Генри развязал рюкзак, отыскал шоколадку «Херши» и, помня судьбу яблочного пирога, решил заняться ею, пока Чернухи нет рядом. Жуя шоколадку, он снова выглянул в окно.
Чэй плыл туда, где озеро становилось темно-красным. Как бы плыл. Он загребал руками медленно, высоко держа голову над водой. Чернуха смотрела на него с берега, явно не собираясь плыть за ним – хотя ее напряженная поза говорила о том, что ей этого хочется. Дважды она обернулась и посмотрела на коттедж.
Генри глядел на них, а Чэй продолжал плыть – прямо вдаль.
Генри положил шоколадку на подоконник, вышел и обогнул коттедж номер четыре. Чернуха побежала к нему, потом обратно к берегу, потом обратно к нему, потом обратно к берегу, не переставая скулить. Генри подошел к ней. На пеньке рядом с лодкой он увидел аккуратно сложенную желто-синюю регбийку Франклина. Остальная одежда Чэя была свалена в кучу.
Чэй все еще плыл прямо вперед, но теперь его голова возвышалась над водой совсем ненамного. Генри с трудом ее различал.
Он посмотрел на лодку. В ней лежало одно коротенькое весло. Сама лодка была привязана грязной бельевой веревкой к сосновому пню. В ней набралось по меньшей мере на два дюйма воды, где плавали прутики, листья и другой мусор. Генри показалось, что на дне блестят несколько ржавых рыболовных крючков.
Он снова поднял глаза и чуть было не запаниковал, не сразу увидев Чэя, но потом уловил движение на далекой темной глади озера. Теперь Чэй держал голову так низко, что даже небольшая рябь, наверное, плескала ему в лицо.
Присев на корточки, Генри начал развязывать узел на веревке, но это оказалось нелегко: ведь одному богу было известно, в какие давние времена его завязали и сколько раз после этого его поливало дождем, засыпало снегом, и снова поливало, и опять засыпало. Сначала он действовал спокойно, но вскоре заторопился, так что его ладонь засаднило, а потом и вовсе пронзило болью. Он побежал в коттедж – душ в ванной шумел по-прежнему, и из-под ее двери выбивался пар вместе с ужасными обрывками какой-то песни, которую самозабвенно калечил Санборн, – нашел в рюкзаке походный нож и помчался обратно. День почти совсем потух.