Его походный нож – он думал, куда же подевался его нож.
И Чернуха.
Лицо отца. Лицо Луизы. Лицо Санборна. Лицо матери.
И снова густые и странные запахи. Он старался не засыпать. Старался напрячь глаза, чтобы понять, почему все время видит эти лица. А потом запахи стали чересчур густыми, и он заснул. Глубоким и беспробудным сном, как гора.
А когда проснулся, опять увидел лицо отца. И матери. Он моргнул – раз, другой. Его руки были такими тяжелыми, что он не мог поднять их и протереть глаза, поэтому ему пришлось моргнуть еще раз, чтобы их прочистить.
Но сколько он ни моргал, его родители оставались на месте – и лица, и все остальное. Они сгорбились на двух стульях, поставленных рядом в изножье белой, идеально застеленной кровати Генри. Сидели, обняв друг друга, как будто заснули щека к щеке. Должно быть, для матери это небезболезненно, подумал Генри, поскольку отец, судя по его виду, не брился как минимум неделю – а ведь когда-то он себе такого не позволял. Лицо матери еще не сравнялось по цвету с простынями, но явно стремилось к этому. Непричесанные волосы сверху и мятая одежда снизу тоже не шли ему на пользу. Генри моргнул снова. Он видел, как они дышат – их рты почти соприкасались, словно они наделяли друг друга живительным воздухом.
Он попытался быть таким же неподвижным, как все в комнате. Он не хотел будить родителей. Он наблюдал за ними. За их любовью.
Затем, стараясь не потревожить их сон, он медленно поднял правую кисть, а за ней и всю руку, чтобы проверить, можно ли сделать это без боли. Оказалось, что нет. Но боль была не особенно сильная – примерно такая, какую чувствуешь наутро после тяжелой тренировки по гребле. Он чуть изогнул торс, проверяя, что из этого получится, – и решил, что пока эту проверку лучше не повторять.
Тогда он попробовал приподнять ноги, и это удалось – что его порадовало, так как потребность справить нужду становилась все сильнее, а пользоваться той штукой, которая лежала рядом на тумбочке и выглядела созданной для этой цели, он решительно не собирался.
Он опустил ноги, потом поднял снова.
И этого оказалось довольно, чтобы разбудить родителей. Которые открыли глаза. Которые встали в своей измятой одежде. Которые машинально попытались разгладить эту одежду, хотя она уже миновала стадию, когда ее можно было разгладить. Которые отказались от этих попыток и присели к Генри на кровать. Которые открыли рты.
И не нашли, что сказать.
Генри наблюдал, как родители изучают его состояние. Они приложили ладони к щекам сына. Посмотрели на обе его исправные руки. Послушали, как он дышит: вдох-выдох. Проверили, блестят ли у него глаза.
– Со мной все нормально, – сказал Генри. Говорить было трудно. Он еще чувствовал те странные запахи, от них немного першило в горле. – По-моему, нормально.
Отец кивнул. Они взяли друг друга за руки. Потом Генри закрыл глаза и опять погрузился в сон.
Он спал примерно день.
Время от времени он наполовину просыпался. Тогда он видел родителей. Один раз Санборна. И дважды – так ему показалось – Луизу.
Но в основном он спал без сновидений – тем глубоким, основательным сном, которого требует организм, чтобы восстановить работу всех своих систем. Он не ворочался в постели и едва замечал, как медсестра заходит на него взглянуть, как нянечка забирает нетронутый обед, как отец тихонько целует его в лоб и как мать или сестра держат его за руку. А когда он наконец проснулся, то проснулся слегка ошеломленным, словно долго брел по длинному и глубокому ущелью и вдруг вышел из него на вершину, где воздух голубой и сверкающий, а ветер чистый и ласковый, а пахнет так, что…
Тут он понял, что находится вовсе не на вершине горы. Это осознание пришло вместе с болью в ребрах. Отец и мать снова сидели на стульях, прислонившись друг к дружке, и снова спали. Держась за руки. Улыбаясь. Когда он в последний раз видел, чтобы они были вместе и улыбались?
Генри не стал потягиваться. Он лежал неподвижно и смотрел на своего отца и мать. На отца. Который через столько недель все-таки вышел из дому.
– Пап, – сказал он.
Глаза родителей открылись немедленно, как будто они только и ждали этого слова. Через миг они вновь очутились на его кровати, и лбы их тревожно сморщились, и Генри улыбнулся, а потом засмеялся над этими морщинами, а потом схватился за бок, поскольку смеяться было больно, но все равно не перестал смеяться.
И отец с матерью тоже рассмеялись, отчего морщины у них на лбу исчезли, а лица расплылись в широкой гримасе Счастья.