Елена не работает с 2000 года, говорит, здоровье, пусть ей и 43, не позволяет: как на улицу выйдет, иногда как раз собираясь на работу устраиваться, так сразу от увиденного наваливается депрессия. Чуть позже она признается, что бороться за возвращение ей квартиры станет потом, а сейчас для нее главная задача - оставить сына при себе. Органы опеки уже не раз грозили ей, что ребенок живет в неподобающих жилищных условиях, плохо ест и не развивается. «Вон сколько поводов набрали, чтобы отобрать сына. В этом году ему ведь уже в школу, боюсь, с урока прям и заберут в детдом. Вот и не знаю - отпускать его учиться или нет, тут-то, в комнате, как-то безопасней держать». Это для Елены, кстати, еще один повод не устраиваться на работу - кто тогда сына сторожить будет?
Чужие здесь не ходят
На дверях каждого этажа общежития висит большой плакат, на котором написано, что аборт - это убийство. И, согласно плакатному призыву, здесь рожают, и довольно часто. Для жильцов общежития это еще и шанс получить когда-нибудь квартиру: чем больше детей, тем скорей обещает московское правительство жилье. Правда, пока отсюда редко кто уезжает: если появился в семье второй или третий ребенок, то семью награждают еще одной или даже двумя комнатами. «Надо рожать четверых, тогда точно дадут, - поучает Михаил Гуляев, вышедший подышать на крыльцо чистым (как он сам уверял недавно) капотненским воздухом. - Мы вон с Ленкой тоже надумали рожать, хоть ей и 42. Одним-то скучно жить».
Рядом с их общежитием стоит церковь. Решил зайти туда узнать, чем еще живет Капотня, кроме переработки нефти и приема цветных металлов. И на подходе к храму меня сильно удивили несколько изб, в окнах которых горели керосинки, а из печных труб шел дым. «Это армяне тут живут», - объясняет работающая в церкви Татьяна Сергеевна. - «Им за долги электричество отрубили. Вот они буржуйки в окна вывели - жить-то как-то надо». Татьяна Сергеевна жалеет армян, говорит, что они беженцы, когда-то тут сели на землю и сказали московским чиновникам, что никуда не сдвинутся с места, пока им не дадут жилье. Вот им эти избушки и дали.
Татьяна Сергеевна тоже нахваливает Капотню. Снова говорит про курорт: огороды и реку. Для нее близость нефтеперерабатывающего завода - даже счастье. «Как 40-50 лет назад тут построили нам дома, так больше ничего не строят, говорят, экология плохая. А нам и лучше - не надо нам этих небоскребов, торговых центров. Если что - сел на автобус и приехал куда угодно. Да и преступности у нас почти нет, потому что все тут у нас друг друга знают, как безобразничать-то со своими, потом стыда не оберешься. А еще Лужков обещал нам в Капотне розы посадить». При этих словах Татьяна Сергеевна перекрестилась.
Евгения Долгинова
С одного контейнера
Блошиная мелкооптовка
I.
Сиреневые веки, короткая «французская» челка, - хорошенькая, живая. Смыть косметику - пожалуй, сойдет за офисную. Плывет от джин-тоника, кокетничает:
- Это яд. Я продаю яд.
- Но мы почему-то не очень травимся.
- Потому что у тебя внутри тоже яд.
Мясоторговица Катя, тридцати шести лет, получает пятьсот рублей в день по договору, «а выходит побольше», один выходной, рабочий день десять часов в сумме, мясо аргентинское и бразильское, нераспроданное перемораживается каждую ночь, с химией самое сложное - новые коробки, потому что народ ушлый, зачем-то смотрят на коробки, а за день коробка раскисает ото льда, теряет форму. Придет такая, знаешь, у ней сто рублей на все про все, а она коробку изучает, «а что это у вас грязь», «протрите весы», «у вас край заветрился, дайте из середины» - тьфу. Катя, уроженка Рязанской области, лениво презирает москвичей, пытающихся сохранить остатки достоинства, соболезнует старушкам и уважает серьезных людей («по одежке видно»), не так уж редко заходящих к ней, - мясо для корпоративов, для больших семейных праздников, они могут и накинуть. Публика на рынке «Автомобилист» в самом деле пестрая.
- Вчера обхохотались. Одна пришла: косточки, собачечке. Я говорю: женщина, а какой породы? Вы прививки ей делали? Она говорит: а что? Я говорю: без прививок мяса нельзя давать. Она говорит: да? Ну я подумаю. Нестарая, лет шестьдесят, в шарфике таком - вообще!