ко, обои с шарканьем отклеивались прямо на глазах. Под ногами
хрустело цветное стекло, словно раньше здесь были витражи или
много фаянсовой посуды, кроме того, Сережа слышал еще и хруст
крупных насекомых, на которых наступал — странных существ
наподобие жуков.
МАЯКИ САХАЛИНА
У Сережи был друг — студент Федор — учившийся на курс
младше. Федор писал стихи про насекомых: бабочек и кузнечиков.
А всю свою прозу от лица собаки. Но примечателен он был не этим, а вопиющим фактом девственности и неразделенной любви к одно-
курснице. Она хипповала, ходила, обвешанная феньками, которые
сама же поставила на поток, производила и раздавала, и повсюду, куда бы ни пришла, воскуряла благовония.
Мантры ее Федор еще мог запомнить, но никак не мог понять, какая тантрическая любовь ей от него нужна.
— Вот моя подруга уехала в Индию, ее отец почетный аль-
пинист, — рассказывала Федору однокурсница. — Так вот, там
каждый день она занимается тантрическим сексом. Со всеми.
Со всеми индусами. Просто из уважения. Там принято так.
Федор, изгнанный за неприлежание из общаги, некоторое время
жил у Сережи, и когда тот приходил домой, то уже с порога слышал
его дежурные стоны. Федор ворочался на раскладушке и только ино-
гда среди ночи начинал тихо жаловаться. Эти жалобы были сродни
стихам о насекомых: такие же летучие и бессильные.
Иногда в четыре утра Федор приходил к мысли, что ему следует
помыться и постирать штаны.
Тогда он пробирался в ванную со шваброй в руках (несколько
раз его кусал полудохлый кот тети, которого он отгонял шваброй), 32
и тем же порядком возвращался стонать на ложе страданий. Тетя в
это время отмывала ванную — стиравший штаны Федор не умел
пользоваться душем.
«Возможно, счастье там же, где невинность», — бредил он в полусне.
Сережа вовсе не полагал, что невинность — это что-то непри-
личное. Мужчины в своем кругу ее и не обсуждают, потому что
боятся провала в глазах товарищей. Но постепенно он убедился в
том, как важна невинность для женщин, и не тогда, когда они ее
теряют, а именно, когда никак не могут потерять. Они даже делятся
иногда на два враждующих лагеря по этому принципу. Где — либо
одни развратницы, либо — невозможные уродины.
Но это очередное отступление. Мы остановились на том, что
Сережа с постельным бельем в охапку и Женя, уже в халатике, под-
нялись на верхний этаж педагогического общежития.
И тут неожиданно раздались странные звуки.
ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ
И тут неожиданно раздались странные звуки.
Их легко было принять за простую игру шумов, но Сережа
четко расслышал слова пионерлагерной песни «Ветер с моря дул».
— Там кто-то есть? — спросил он, покрепче прижав тряпки к
груди.
Женя махнула рукой.
— Да ничего страшного, пацаны бухают. Или колются, может, я не знаю. Их тут никто не гоняет. Это по жизни здесь так.
— А что, они нам не будут мешать?
— Мне-то по барабану. А ты сам смотри. А то вдруг застрема-
ешься и не встанет… Вот Наташка недавно привела… Ну и ничего!
Веришь? А я сначала ей позавидовала. Пиздец — красивый парень!
В другой раз Сережу покоробила бы эта фраза, но сейчас ему
показалось, что вместо Жени говорил кто-то другой. В этом стран-
ном месте за нее мог разговаривать кто угодно. Голые лампочки
раскачивались сами по себе, в окна с бешеной силой лупил дождь.
33
Женя втолкнула Сережу в одну из комнат, где стояла только голая
пружинная кровать, и включила тусклый свет еще одной свисающей
почти до пола лампочки.
— Презик есть? — спросила она.
— Нет.
— Ну и хорошо. Никто не любит с презиками. А этот, как
его, Коля, вечно: «Побежали за презиками». Я ему: «Да ты что, я
хрупкая, твою мать, девушка, куда побежали? Стометровку что ли
побежали? Мы трахаемся или в Олимпиаду-80 играем?! А раньше
резинок вообще не было. Нам преподша говорила в педе: «Я стою
перед вами, как памятник шестидесятым, потому что тогда вообще
не предохранялись».
— А что это за стук за окном? — спросил Сережа.
— Да строители какую-то яму роют. Яма-то тебе чем помешала?
Сережа сел на пружины и погрузился в глубокие размышления.