более что мне тут вам подсказывать?!
— Костя, не знаю, откуда ты взялся, я тебя не помню совсем, пойдем, нам надо в ларек, — сказал Сережа.
В ларьке Костя заигрывал с продавщицей, пялясь на ее ФИО, прицепленное к халату, подобно тому, как пчела прижимается к
пределу ее обоняния.
Измученная покупателями, более чем своими многочисленными
детьми, сумками и накладными, ограждаемая стойкой девушка вяло, 64
привычно отбивалась. Костя сверкал и острил, Сережа топтался на
месте. Он знал таких персонажей, как Костя (взять бесхитростное
хамство Семена с посторонними), но часто с трудом мог решить, раз-
любить их навсегда или раз за разом возвращаться к ним. «Это может
быть кто угодно», — рассуждал Ненашев. В цепи его разговорчивых
друзей возникали пробелы, которые он был не в силах заполнить.
— Мы окружены быдлом, и ничего с этим не поделаешь, —
сказал Костя, выходя из ларька. — Что она видела, эта женщина?
Немытую посуду, скотские ласки. Я намекал ей, что в мире есть
нечто большее. Но утонченная чувственность ей неизвестна.
— Женщины — высшие существа, — возразил Сережа.
— Безусловно, Сергей Сергеевич. Но ведь есть и похоть!
— Но ведь есть и преклонение!
— Есть преклонение. А эти стервы каждый год переклеивают
обои, примеряют духи и трусы, и смеются. То есть над нами сме-
ются. Стоит им почувствовать свою власть, как они немедленно
начинают презирать наше преклонение. Им только и нужен повод, чтобы сделать нам больно, наколоть на свою булавку. И оп! — ты
дохлый, но с красивыми крыльями! Они коллекционируют наше
невоплощенное.
У Сережи, уже готовому к долгому ответному монологу, за-
дребезжал пейджер. Это был Семен:
— Ненашев, Женя со мной. Сейчас же двигай в Дом Актера.
Хочет тебя видеть. Есть разговор.
— Прости, — Сережа пожал Косте руку. — Я сегодня не могу…
В другой раз.
БУДНИ КОКО ШАНЕЛЬ
Ненашев всегда входил в Дом Актера, как ковбой в салун. Он
мгновенно оценивал обстановку. Вот между столиков вьется худож-
ник Морошкин, знакомый нам по первым главам романа. За стойкой
сама Галя. За одним из дальних — действительно Семен и Женя, а
напротив дизайнер Иванов.
65
Здесь были старые актрисы, вспоминающие свои роли, о которых, кроме них, уже никто не помнил, пидор — театральный критик. Вот
эта группа молодых людей — бывшие актеры ТЮЗа, отчисленные
из труппы за систематическое пьянство и прожигающие свою жизнь.
Актриса музыкального театра: большая голова и такие крупные черты
лица, что, кажется, в нем есть что-то нечеловеческое, инопланетное.
Пока что Сережа присел за стойку и мигнул Гале. Она тут же
набуравила ему кружку темного пива и подарила улыбку, неулови-
мую, но говорящую сразу обо всем — из тех грустно-заманчивых
улыбок, которые дарят только бывшим.
Сосед Жени и Семена по столику Иванов вел образ жизни стран-
ный, если не сказать больше. Он очень высоко ставился в городе как
мастер своего дела и имел массу заказов. Набрав под завязку этих
самых заказов, Иванов на несколько недель уходил в отшельники, не отрывался от монитора, а потом собирал урожай долларов. Это
были внушительные суммы.
Далее начинались странности…
Собрав дань, Иванов тут же закатывал банкет в честь своих
друзей в каком-нибудь помпезном ресторане. На банкете он был
ослепителен: сорил деньгами, изящно острил, заказывал самые
дорогие блюда, женщины млели от одного его вида — одет он был
с иголочки. После пары таких банкетов следы Иванова начинали
теряться в тумане. Кончалось обыкновенно тем, что его видели в
какой-нибудь «Рюмочной», где он опухший, неузнаваемый, запле-
тающимся языком клянчил у посетителей — таких же точно синих
личностей — рубль или два на том основании, что трубы горят.
Но и это не всё. Через некоторое время на полностью опустив-
шегося Иванова, греющего за пазухой последнюю бутылку спирта, вдруг снисходило просветление. Он возвращался домой, где всё
это время не появлялся, звонил в дверь пожилой соседке напротив
и молча протягивал ей ключ. Говорить он уже не мог. Но соседка и
так знала, что от нее требуется. Иванов вваливался в свою квартиру, падал плашмя, и соседка запирала его. Через пару дней с опаской