обязан».
В ФЕНОДЕ СЕНАТОРА МАУРИ
Морошкин, как мы помним, тоже ошивавшийся здесь, уставился
на Женю, и так долго на нее смотрел, что сюда же подсел и Сережа, таки насильно оторванный Семеном от Гали.
Вдруг пьяное прозрение преобразило и озарило круглое и бо-
родатое Морошкинское лицо. Он обращался к Жене.
71
— Да ты же меня любишь! — воскликнул он, резко отшаты-
ваясь и закрываясь руками. И продолжил, уже каким-то странным
шепотом заговорщика:
— Девочка, я не могу быть с тобой. У меня уже есть одна
любовь на всю жизнь. Роскошное тело — лежишь на такой
женщине и отдыхаешь! Вообще-то она из Испании, провинция
Эстремадура. Эх, приехать бы к ней туда! Представь, приду: небрежный звонок в дверь. Она открывает: кто это?! Не узнала.
Зато потом всё прыгает и прыгает от радости! А я всё молчу, выжидаю. Я не обязан. Ведь что тут главное — эффект неожи-
данности… Представь, если еще воображение осталось, она
падает в обморок. Я перешагиваю через нее и — сразу к бару.
Развожу коктейль «Сладкая Сью». Беру по чуть-чуть ликеров
«Калуа», «Лимончелло» и «Франжелика», сдабриваю от души
взбитыми сливками. Коньяк добавляю по вкусу. Как всегда, что
на дне бутылки осталось. А испанка быстро пришла в себя и
уже крадется ко мне, как кошка, обхватывает ногами и…
Морошкин повертел головой, отгоняя мучительный призрак.
— Я никогда не писал ее ню, я писал ее в образе мадонны, в
образе девственницы с единорогом или монахини. И после каждого
сеанса мы трахались — исступленно, так, как это делают живот-
ные. Сейчас нередко такие вещи показывает телевидение, хотя я не
одобряю такие передачи.
Морошкин тяжело задышал, изображая, как они трахались, и
вдруг засопел и нарочито громко перешел на перечисление экзотиче-
ских женских имен, которые знал, — все они были его любовницами; портреты этих фемин украшали лучшие галереи мира и только самые
целомудренные из них — частные собрания, хотя по-прежнему их
образ принадлежал ему одному.
— Вот ты, — обратился он к Жене, наблюдавшей за ним с не-
скрываемым интересом (что неудивительно — на художнике были
запачканные верхонки и что-то вроде тулупа с приколотой к нему
огромной красной звездой, а борода напоминала разворошенное и
даже заселенное гнездо), — ты станешь моей будущей моделью.
Не бойся, я не стесняюсь голых женщин, это им бывает сложно
привыкнуть ко мне.
72
ДЕНЬ ПОЭЗИИ
Сережа, справедливо посчитав это удобным случаем, чтобы
заставить замолчать шатавшегося в разные стороны и что-то бес-
прерывно бормотавшего, закатив глаза, Морошкина, с которым, в
ином случае, пришлось бы, того и гляди, подраться (вернее, один
раз ударить, а потом переть его на себе до мастерской — то еще
удовольствие), немедля вскочил и объявил звонко:
— Феликс Чуев. «Поэтессы». Галя, только, ради бога, отруби
эту бабу в магнитофоне! — обратился он к бару. — Эта женщина
словно стоит между нами.
— Бритни Спирс, что ли? — Галя послушно улыбнулась, и, водя
нежною рукой по девственно чистой стойке, выключила музыку.
Сережа начал.
Худющие, издерганные, злые,
Постигнув мир не сердцем, не умом,
— А чем? — перебил Семен. Вопрос его вызвал в баре нездо-
ровое оживление.
Они — не просто стих, они — стихия
На голой сцене, в платьице простом.
И отдаваясь славе на съеденье,
И отдаваясь аханью толпы,
Они летят в провал стихотворений…
Им отдохнуть, им подлечиться бы!
На этом месте Морошкин вдруг упал на колени перед Женей, по его лицу потекли слезы.
— Подлечиться! Подлечиться бы мне… Ударь меня со всей
силы! Я чудовище среди людей! Я знаю, что ты любишь меня, но
именно поэтому ты должна расправиться со мной.
— Да ну, ладно, — отвечала Женя, пытаясь усадить Мо-
рошкина на место. — Я и не такое видала. Вот если бы вы меня
73
хотели поиметь, то другое дело. Я терпеть не могу, когда при-
стают, а как дойдет до дела, ничего не могут…
— Я не обязан… — воскликнул Морошкин.
Ненашев как-то осекся и сел.
Я ТАЮ НАД НОЧНЫМИ ГОРОДАМИ
Женя закинула свою красивую голову назад, легонько посме-
ялась и снова закурила какую-то сигарету невозможной в природе