подбежит и пнет его. И всего с ног до пальца на ноге в тетрадочке
опишет. А скорее всего и не Модеста, а забор он опишет, под кото-
рым Модест валяется.
Зазвонил телефон. Это был Семен.
— Что делаешь? — спросил он Сережу.
— Мечтаю о стране чудес.
— В два часа дня?!
— А что! Самое удобное время. Сиеста. Ты не злись, что я про-
пал, приходи, послушаем записи Аллы Пугачевой.
Семен положил трубку.
— Почему он не хочет разговаривать? — удивился Сережа.
— Вот и разбирайтесь: был звонок или его не было, — ответил
Костя. — Я, например, никакого звонка не слышал.
Сережа сел, обернутый в какое-то странное новое одеяло с
розочками, которое видел впервые.
— Понимаю, к чему ты клонишь, — сказал он. — Договорились, меня нет. Но тогда выходит, и тебя нет? И терпеть тебя я не могу за
то, что у тебя на всё готов ответ, с которым у меня не хватает сил
спорить, каким бы бредовым он ни был.
— Ну, об этом не мне судить, — ответил Костя, — я не навя-
зываюсь и не настаиваю на своем существовании. А ваша, Сергей
Сергеевич, железобетонная уверенность в своем наличии! — уж
простите, меня смешит. Наивно, горячо, по-детски. А ведь вы, в
сущности, неглупый человек, интересный собеседник.
— Как же можно беседовать с тем, кого нет?
— А так-с. Хочется иногда поговорить с хорошим человеком.
Хорошие люди перевелись, а тем множество. Представьте, мы сидим
сейчас. И о нас, допустим, напишут такое: «Сидели, пили кофе гляссе».
В то время как мы, напротив, пили грузинскую чачу. Но кому поверят?
Нам с нашей чачей, которую в Иркутске и взять-то негде, или будущим
свидетельствам? Конечно, им! Следовательно, что правда: истина или
воображение? Воображение, потому что его опровергнуть нельзя.
Вот что вы как профессиональный филолог думаете о монометрии?
— О чем? — не понял Сережа. — Я ничего о ней не думаю.
Что это такое?
96
Костя задорно хлопнул себя рукой по коленке.
— Ага! Значит, ее нет. А она — по вашей логике! — должна быть!
Так с чего ж вы взяли, что вы-то есть? Что я есть? Эта квартира, эти
пустые бутылки, нестиранные шторы? Депрессия, запой, тоска по
тупой и злой бабе. С другой стороны, это ничего не изменит. Есть
пустая улица, и всё. Как в моем фильме.
Сереже казалось, что всё это, весь разговор, происходит ис-
ключительно у него в голове. С другой стороны, ему вдруг стало
очевидно, что Костя во всём прав, и он говорит ему то, до чего
Сережа обязан был дойти сам, своим умом.
Он тут же встал и оглянулся — Кости нигде не было.
— Есть пустая улица, — повторял Сережа, пройдя в ванную ком-
нату и механистически бреясь бритвой «Харьков». Глядя в зеркало, которое сегодня не стало его баловать. — Меня не столько волнует, есть ли жизнь или нет. Меня волнует, есть ли я. Это больной вопрос.
Но если меня нет, значит, и смерти нет, а это хорошая новость.
Он подставил голову под кран с холодной водой и вошел в
комнату. Костя сидел на прежнем месте.
«Теперь я понимаю разницу между сном и галлюцинацией», —
подумал Сережа.
Костя даже с какой-то жалостью посмотрел на него.
— Кто это вас облил? Хорошо. Оставим наше возможное су-
ществование в покое. Я понял, в чем разница между нами. Вы все
время смотрите в будущее, — сказал Костя, — а я в прошлое. Знаете, почему? Прошлое есть, а будущего еще нет. Есть только варианты.
И они от нас не зависят. Как и то место, где будет стоять точка.
Окончательная точка.
— Но ведь и прошлое можно вообразить.
— Можно, но это дается гораздо труднее.
7. (САМАЯ ДЛИННАЯ ЧАСТЬ САМОЙ ДЛИННОЙ ГЛАВЫ) Та же декорация. Утро. Костя расхаживает по квартире и скло-
няет совсем ослабевшего Сережу к разговору.
— Вот вы сейчас один на один с бездной, так? И эта бездна вас
жрет. Вы — ее единственное пропитание, без вас она сдохнет, сожмется
и исчезнет. А знаете, почему? Потому что вы сами ее придумали, за-
97
хотели, чтобы вас съели. А меня вы придумали — потому, что страшно
умирать в одиночестве. Я вам подыгрывал, талантливо, между про-
чим… А? Не слышу долгого и продолжительного плескания рук…
— Я вообще в интересной ситуации, — говорил Костя. — Вам
одному решать: есть я или нет, или, допустим, меня с Марса прислали, где яблони цветут. А мне быть приятно. Меня всё устраивает. Даже вы, хотя я вас презираю. Вам дано право быть, а вы пользуетесь им как