Я подумала, что странное словечко «угрохайте» означает просто «уложите его спать», вышла и вижу — Данкана нет! На столике стояли четыре пустые рюмки из-под зеленых малюток-фей, ко мне подскочил официант, которому не было заплачено, но Парень мой испарился.
Я вернулась к Милли. Она налила еще по чашечке кофе и спросила, где я познакомилась с этим мужчиной и почему я путешествую по Парижу почти без багажа. Я объяснила. Выслушав, она сказала:
— Очень умно было с вашей стороны, милочка, провести приятный долгий медовый месяц с другом прежде, чем вы выйдете замуж за достойного человека. Слишком многие бросаются в замужество, совершенно ничего не зная о том, что им предстоит отдать и получить. Но этот Парринг явно уже выжатый лимон. Вы будете гораздо лучшей женой своему мужу, если теперь испробуете некоторое разнообразие.
Этот отель, объяснила она, того сорта, что лондонцы называют публичными домами: посетители-мужчины платят здесь за парьбу с совершенно незнакомыми женщинами в течение часа или того меньше. В Британии публичные дома запрещены, но во Франции любая здоровая и разумная девушка может получить разрешение на такую работу или поступить в легальное заведение вроде того, где я нахожусь.
— Как это незнакомые люди так быстро спариваются? — спросила я изумленно, и она ответила, что многие мужчины предпочитают незнакомых, потому что не могут спариваться с теми, кого хорошо знают. Большинство ее посетителей — женатые люди, а у некоторых есть еще и любовницы. Получается, что я как раз была Парню любовницей, хотя в Париже они называются мидинетками.
— Наверняка он кого-то себе нашел, пока там сидел, — сказала она. — Заведения постоянно несут убытки из-за непрофессионалок; если бы не любовь к своему делу, я бы давным-давно ушла на покой. Не думаю, что вы захотите остаться здесь навсегда, но многие брошенные женщины зарабатывают у меня достаточно, чтобы вернуться к Богу.
— Но не к моему Богу, — заметила я.
— Конечно нет, милочка. Я о католичках говорю.
Тут ворвался Парень. Он был в одном из своих диких состояний и потребовал разговора со мной наедине.
— Бы этого хотите, милочка? — спросила Милли.
— Конечно! — ответила я.
С очень сухим выражением лица она отвела нас наверх, в эту прелестную комнатку, и там сказала (Парню):
— Из уважения к вашей подруге я не требую платы вперед, хотя это у нас принято; но если она каким-либо образом пострадает, вам придется заплатить столько, что не приведи Господь.
Это было сказано очень французским тонам.
— А? — переспросил Парень с видом столь же смущенным, сколь и диким.
Более лондонским тоном она сказала:
— Запомните, туту стен есть уши, — и ушла, закрыв за собой дверь.
Он принялся расхаживать взад и вперед, произнося монолог, который звучал скорее по-библейски, чем по-шекспировски. Он говорил о Боге, о своей маме, о потерянном рае домашнего очага, об адском пламени, о вечном проклятии и о деньгах. Он сказал, что, украв у него пятьсот фридрихсдоров, я прервала цепь его удач, помешала ему разорить игорный дам и обманом избежала брака. Моя кража лишила бедняков значительных сумм, которые он собирался пожертвовать церкви и благотворительным организациям, лишила нас с ним дома в Лондоне, яхты на Средиземном море, охотничьих угодий в Шотландии и особняка в Царстве Небесном. И теперь, когда он больше не хочет жениться, когда он хочет, чтобы нас с ним разделяла пропасть шире самого Ада, он прикован жалкой нищетой к злодейке, которая низвергла его в Ад, прикован к женщине, к которой он теперь не испытывает ничего, кроме ненависти ненависти ненависти ненависти ненависти — презрения, отвращения и ненависти.
— Данкан, смотри, — радостно воскликнула я, распарывая подкладку жакета, — удача к тебе вернулась! Здесь банкноты Банка Клайдсдейла и северной Шотландии на пятьсот фунтов стерлингов — это то же самое, что пятьсот фридрихсдоров. Бог дал их мне, потому что знал, что непременно случится что-нибудь в этом роде, и я хранила их до крайней нужды, которая теперь и настала. Возьми их все! Возвращайся в Глазго, к твоей маме, к служанкам, которые оценят твою мужскую силу лучше, чем я, в любую церковь, какая только тебе приглянется. Будь снова свободен как птица — лети от меня прочь!