Придя домой, он налил себе чаю и взял томик Пушкина. Все, больше ему не с кем теперь поговорить. Книжка открылась в случайном месте.
«Уж нет ее… – ошеломленно прочитал Денис. – Я был у берегов, Где милая ходила в вечер ясный, Уже нигде не встретил я прекрасной, Я не нашел нигде ее следов…»
Так хаос или предопределенность?
Глава 9
Наступила зима. В декабре выпало так много снега, что снегоуборочные машины ездили по улице строем, сметая снег в огромные сугробы по обочинам дороги. Данила в эту зиму открыл для себя, что с ледяной горки можно кататься не только обычным способом, на ледянке, но и на животе, на ногах, паровозиком с другом или с мамой и просто кубарем.
С утра в воскресенье мальчик рвался на улицу, едва открыв глаза. После завтрака Алена разбирала ноты, пытаясь найти романс, который пела еще в институте. Данила уже несколько раз спрашивал, высовываясь из своей комнаты:
– Мам, ты скоро? А то солнце зайдет!
– Сейчас, Даня! Не могу найти одни ноты… Заодно хочу выбросить ненужное.
– А мы вообще до вечера гулять выйдем?
– До завтрашнего – обязательно!
Данила засмеялся и подошел к ней.
– Хочешь, помогу?
– Давай, тут вот целую кучу старых тетрадок надо выбросить. А то завтра мне уже жалко будет. Держи пакет, а я буду класть.
В это время раздался звонок домофона. Алена встала, заметив на ходу Даниле:
– Петьке твоему, наверно, уже неймется! – Она сняла трубку: – Да?
Сначала ей никто не ответил. Она решила, что кто-то ошибся или просто балуются мальчишки, но тут снизу негромко сказали:
– Алена… Можно мне войти?
– А… кто это?
– Это я, Алена.
Алена замерла, не в силах произнести ни слова. Этого не могло быть. Ей, конечно, просто показалось. Но она бы никогда этот голос не спутала…
– Алена…
Алена молча нажала на кнопку домофона, открывающую дверь в подъезд, и встала у входной двери, прислонившись к ней спиной.
– Даня, подойти ко мне, пожалуйста.
– Иду, мам! Это кто пришел?
– Сейчас…
Данила подбежал, услышав, что она говорит не своим голосом.
– Мам, тебе плохо?
– Нет-нет, сынок… Просто… мне показалось… Даня… Господи…
Раздался звонок в дверь. Алена посмотрела в глазок.
– Даня… Пойди, пожалуйста, в свою комнату.
– Почему? Там кто?
– Даня. Иди, пожалуйста.
Данила посмотрел на нее, обиженно повернулся и отправился к себе.
– Нет, иди сюда. Все равно уже. Иди ко мне, малыш.
Она глубоко вздохнула, подняла голову и открыла дверь.
У лифта стояли корзина цветов и пакеты. Алена молча смотрела на Дениса, и он тоже молчал, не переступая порога.
– Ты… Мы думали, что ты…
– Мам, это же он, да? – звонко подхватил Данила. – Тот человек из парка? Который упал? Я помню, точно… А ты сказала, что он умер!
Алена несколько раз кивнула и только потом ответила:
– Да.
Денис расстегнул все пуговицы на своем коротком пальто, снял шарф, сложил его вдвое, покрутил в руках, расправил снова, набросил на шею, глубоко вдохнул-выдохнул и наконец заговорил:
– Я… все эти годы… думал… Я искал тебя Алена… сначала… А потом… Прости меня… Если сможешь… Ты просто не знаешь… И не надо… Прости когда-нибудь… Фу, черт, хотел сказать, а как-то все слова не те…
Алена, постепенно приходя в себя, внимательно посмотрела на Дениса.
– Вот, это вам, если возьмете… – Денис кивнул на пакеты и цветы.
– Вы кто? – неожиданно вступил Данила. – Вы не умерли?
– Нет, как видишь. Жив.
– Вы – мамин друг?
– Э-э-э… – Денис не сразу нашелся, что ответить. – Да. Ты прав, наверно. Друг.
Алена обняла Данилу и примирительно сказала:
– Так, Данюша…
Данила попытался вырваться.
– Мам…
– Данюша, погоди, малыш. Ну… Хорошо, Денис, входи. – Алена долго смотрела то на одного, то на другого. Оба замерли в ожидании. – Даня, дай мне руку, стой рядом спокойно.
Денис продолжал молчать, глядя на них обоих. Алена вздохнула, прижала Даню к себе покрепче и сказала:
– Даня, познакомься, это Денис Турчанец, я знала его когда-то, когда тебя не было на свете. Потом наши пути разошлись, да, Денис?
– Вроде того, – кивнул Денис, отводя глаза. – Но…
– А это, – продолжила Алена, – Даня. Даня Ведерников. Он весит восемнадцать килограммов, замечательно рисует и очень любит наблюдать за жуками и божьими коровками, чем приводит меня в некоторую оторопь, я насекомых не люблю, никаких.