– Помощь нужна? Может, морду кому набить?
– Может, и набить. – Кира задумчиво постучала трубкой по плечу Федосеева. – Нормально причешись, хорошо? Ты же очень симпатичный мальчик. Срежь, пожалуйста, все цветные клочья, ты обещал.
– И дреды не вплетать, да? – уточнил Федосеев.
– Не вплетать. В брови ничего себе не вкалывать, в язык там… куда вы еще себе шарики и железки понатыкиваете. И татуировки не делать.
– О! – сказал радостно Федосеев. – Я знаю, что я сделаю к следующему занятию…
– Что?
– Воплощение всех ваших… ну вот то, что вам не нравится… Человека такого, разрисованного, утыканного…
– У нас вообще-то тема другая, Федосеев, – вздохнула Кира. – Но тебе можно. Твори. Только штаны на него не забудь надеть, хорошо? И чтобы без пузырьков там всяких, договорились? Побольше эстетики и философии, а физиологии поменьше, ага?
Денис, первым нажавший отбой, дул на вспотевшую ладонь.
– Ага. Ну, значит, все в порядке. Девочка плачет, мамаша ушат помоев мне на голову выливает… А тетя Лора… очевидно… ведет пока осадную войну – отрабатывает аванс… И за каким-то непонятным хреном выключила телефон. Так. Хорошо. Ну что, Денис Игоревич, поехали и мы… потихонечку? – И он запел по слогам невесть откуда привязавшуюся к нему песенку. – Ил-ла-ри-он, Илларион, поехал в Сион… поехал в Сион… Илларион, Илларион…
В небольшом зале дорогого ресторана, оформленного в стиле французской гостиной – с красными шторами, белой мебелью и изящными букетами на столах, – почти никого не было. Один мужчина просматривал газету и ждал ужина. Другой, помоложе, пришедший чуть позже, отвернувшись от всех, сосредоточенно ел, запивая большими глотками минеральной воды, которую все время подливал ему в высокий стакан официант.
На столе, за которым сидели Алена с Эммануилом, горела красная свеча и стояла большая ваза с виноградом разных сортов. Композитор пил маленькими глотками кофе, сваренный по особому рецепту, Алена несколько раз глотнула чай из тонкой прозрачной чашки.
Эммануил пригубил брусничный ликер из крохотной рюмочки.
– За ваше здоровье, милая девочка. Вам действительно понравился мой концерт?
Алена улыбнулась:
– Да, конечно.
– А вам все-таки хочется петь на сцене?
Эммануил оторвал несколько темно-красных тугих виноградин от большой грозди и протянул их на ладони девушке. Та взяла одну ягоду, подержала ее в руках и аккуратно положила на прозрачное блюдце. Эммануил как будто не заметил этого.
– Не знаю, – пожала плечами Алена. – Я же попала в музыкальный театр после института… Радовалась сначала. Но мне там не понравилось.
– Почему?
Старый композитор поправил красную розу на лацкане идеально сшитого по его небольшой фигуре светлого парадного пиджака.
– Суета, склоки, вранье… Такое все… фальшивое. Мне там было душно. И скучно. И было страшно смотреть на стареющих актрис. Всем женщинам, наверно, страшно стареть. Но актрисы… Как они цепляются за молодость! У многих нет детей… Или дети заброшены… А они сидят часами на репетициях, чтобы спеть «Прилягте, барыня, уставший вид у вас…»
Алена негромко пропела строчку и сама засмеялась.
– И все постоянно надеются: вот в этом сезоне спою, вот будет распределение ролей на новый спектакль… опять не дали роли, ну в другом спектакле, или в следующем году… И ждут, ждут годами, ненавидя друг друга. А примы – еще хуже. Держатся за свои роли до последнего, любой ценой. Петь мне нравилось, мне дали сразу две большие партии, но я была не готова попасть в такой террариум. Может, просто так неудачно сложилось. Еще такая история была, после которой мне вообще не хотелось ходить на спектакли и репетиции, видеть этих людей… Рассказать?
– Конечно, милая моя!
– Просто история такая некрасивая. Я, разумеется, не из-за этого ушла, но… В общем, мне надо было петь с партнером, который каждый раз перед спектаклем говорил мне гадости – громко, открыто. Потому что я, как он считал, отобрала партию у его жены. Фамилию жены в программке по-прежнему печатали, но она за сезон так ни разу на сцену и не вышла, а это была ее единственная роль. В одной сцене он должен был стоять сзади меня и придерживать за талию, по рисунку роли, пока я пела… И вот однажды он меня так обнял на спектакле, что я какое-то время не то, что петь, а дышать не могла… Две актрисы все это видели сбоку, из-за кулис, они прямо рядом с нами стояли. Но они тоже были «обиженными», на подпевках. И потом только смеялись, когда дирижер просил меня объяснить, почему уже музыка пошла, а я ртом воздух хватаю и ничего не пою. Одна даже сказала, что я с ней советовалась перед спектаклем насчет этой сцены – не сымпровизировать ли там горячую страсть. Вот все и решили, что это я так заигралась, что пропустила начало своей партии. Мне было очень стыдно. Не могла же я ходить по кабинетам – к директору, к главному режиссеру – и объяснять, что это муж актрисы из второго состава нарочно мешал мне петь…