Композитор всплеснул руками, и в свете свечи его руки, поросшие рыжеватыми волосами, показались Алене совсем мохнатыми, как у лесного тролля.
– Девочка бедная моя!.. Какая ужасная история!..
– Сейчас мне это кажется даже смешным, а тогда я так переживала. Я ведь столько мечтала о театре. Просто я не была готова.
– А что вам говорила ваша матушка?
– Мама у меня человек очень хороший, принципиальный, но тоже в чем-то очень романтичный. Она советовала мне не бросать сцену, бороться за свое место в театре. Мама говорила: не обязательно же бороться их методами, можно просто хорошо петь, искренне любить свои роли, никому не вредить. А мне стало неинтересно, неприятно. Совершенно не хотелось им что-то доказывать – что я не стремлюсь сразу, любыми путями получить все первые партии. А сколько я слышала сплетен, приятельницы рассказывали такие сокровенные тайны друг дружки, и за спиной смеялись, и ругали действительно лучших… А уж лучшие!.. Был такой случай, я сама все это видела… Одна наша примадонна в возрасте шествовала со сцены в свою персональную гримерку. На ней было огромное парадное платье на металлических обручах, и на узкой лестнице она просто смела платьем хористку, тоже не очень юную, да так, что той два зуба пришлось вставлять – она упала и пролетела целый пролет. И потом две недели все до изнеможения перемалывали этот случай – что, да как там произошло, все переругались, даже те, кого в тот день не было в театре. А я представила – вот через тридцать лет стану таким чудовищем с луженой глоткой, с лестницы сбрасывать буду всех, кто дорогу не уступает мне, примадонне…
– Оборотная сторона искусства, ничего не поделаешь… – покачал головой Эммануил. – Артисты в большинстве своем – как эгоистичные, глупые дети, совершенно наивные и беспомощные в реальной жизни. И либо принимать этот мир, либо сразу уходить, если это столько сил душевных отнимает. Вы – девочка тонкая, чувствительная… Но какой же у вас чудесный голос! Спойте мне, прошу вас, Аленушка!
– На бис? – Алена улыбнулась. – «Прилягте, барыня…»?
– Что угодно!
Алена вздохнула и, только чтобы не спорить, согласилась:
– Хорошо.
– Прямо сейчас спойте, прошу вас! Здесь есть прекрасный инструмент. Я сам иногда тут играю, под настроение…
Алена с сомнением взглянула на кремовый рояль, стоящий в углу зала.
– Эммануил Вильгельмович… наверное, как-то не-удобно…
Эммануил встал и, умоляюще сложив руки, стал вдруг нараспев декламировать:
Алене стало очень неудобно. Она вдруг поймала выразительный взгляд мужчины в другом конце небольшого зала.
– Я тоже смешна и гм… уродлива… – прервала его девушка.
– Вы – королева! – громко возразил Эммануил.
Алена встала.
– Хорошо. Пойдемте.
Когда Алена подошла к роялю, Эммануил опять всплеснул руками:
– Вы знали, что здесь рояль цвета слоновой кости! У вас такое же платье! Вы необыкновенно смотритесь!
Алена поправила платье и проговорила:
– Это они, наверно, тут знали, что в это платье еще влезет мой живот… И рояль такой поставили…
Мужчина, давно оставивший свою газету и все слышавший в тишине небольшого зала, слегка улыбнулся. А Эммануил, как будто не замечая зрителя, продолжал, подкручивая для себя повыше красную лакированную табуретку у рояля:
– Прошу, моя королева. Что вы желаете спеть?
– Я желаю… – Алена чуть прищурилась, потом кивнула сама себе и негромко проговорила: – Выступает Алена Ведерникова… За роялем Эммануил Бокоша… Вы знаете «Шведскую песню» Грига?
– Девочка моя, лет сто двадцать назад бедный маленький Эммануил Бокоша подрабатывал тапером. Я знаю вообще все.
Алена спела недлинное произведение, после чего мужчина захлопал, подошел к ней и поцеловал руку.
– Так, так… – засуетился Эммануил и повел Алену обратно к столу.
Когда они снова сели, Эммануил допил ликер, подлил себе еще и отставил рюмочку.
– Я, кажется, сейчас сделаю что-то очень неожиданное. Девочка моя… Только не прерывайте меня! Мне… уже… гм… пятьдесят девять лет… Я никогда не был женат, так случилось. У меня нет внуков и детей. И я…
– Эммануил Вильгельмович, давайте не будем сегодня говорить ни о чем печальном…