– Как ты себя чувствуешь, дочь моя? – спросил отец Григорий, проходя мимо.
– Обманщицей, – тихо произнесла Алена и чуть громче добавила: – Доброе утро, отец Григорий.
Священник приостановился около нее.
– И ты здравствуй, дочь моя. Как здоровье твое, не расслышал?
– Хорошо, – постаралась улыбнуться Алена.
– Слава Богу. Видел, кто-то все провожает тебя. Родственник твой, видно?
– Еще нет, – ответила Алена и, чуть помолчав, добавила: – Жених.
Отец Григорий быстро, но очень внимательно взглянул на нее.
– Вот и ладно. – Он несколько секунд ничего не говорил, вместе с Аленой глядя в окно. Потом спросил: – Любишь его, дочь моя?
Алена обернулась к нему.
– Вы жестоки, батюшка.
Отец Григорий, как будто не слыша, кивнул, глядя на ковыляющего прочь Эммануила.
– У него доброе лицо.
– И уши, – мягко добавила Алена.
Секунду они смотрели в глаза друг другу, священник – чуть улыбаясь. Алена почувствовала, что в глубине души у нее поднимается какой-то очень нехороший вопрос. И остановила себя.
– Бог в помощь. – Отец Григорий, легко перекрестив Алену, быстро ушел.
Выйдя после службы, Алена заметила невысокую фигурку композитора все там же, за оградой. Она несколько растерялась. Чужие чувства, на которые не можешь ответить…
– Вы не ушли домой?
– Я забыл спросить вас, что вам сегодня снилось, вот и решил дождаться.
Алена взглянула в его улыбающиеся глаза и подумала: сколько же ему лет на самом деле, вряд ли пятьдесят девять, как он сказал. Мужчины в случае необходимости тоже пытаются скрыть свой возраст. Хотя бы годочков на пять-семь, да все поменьше. А интересно, какой он был в двадцать, в тридцать, даже в сорок? Наверно, очень некрасивый. Она вздохнула и отвернулась.
– Вас снилось что-то плохое?
– Н-нет… Я не помню. У меня вчера был трудный день.
– А вы во сне летаете, девочка?
Алена удивленно посмотрела на Эммануила.
– Ну да… Бывает… Теперь не часто. Но, как правило, чтобы убежать от кого-то, вырваться на свободу…
– И потом долго летите?
– Наверно, да. А что?
– А вам никогда не приходило в голову, почему, когда летаешь во сне, никогда не бьет в лицо встречный ветер? Ведь даже на велосипеде, если быстро ехать, – ветер в лицо. А когда летишь – нет.
Девушка внимательнее взглянула на композитора:
– Интересно… Нет, не приходило. А ведь правда… Наверно, это потому, что летает душа… Хотя я даже знаю во сне, как взлететь, какое усилие надо сделать, чтобы оторвать тело от земли. Однажды у меня не получилось, лет пять назад, и я с тех пор всегда во сне боюсь, что взлететь не получится…
– Позвольте один вопрос, Алена.
Она кивнула.
– Я вас правильно понял сегодня утром? Вы сказали, что вы согласны…
– Мне… мне страшно одной, Эммануил Вильгельмович… И я не могу вам всего рассказать…
– Не говорите, девочка моя, не надо, – грустно улыбнулся композитор. – Вы, кстати, машину умеете водить?
– Да. Только у меня машины нет.
– А какие вам нравятся машины? Большие, красные, наверно?
– Нет, – засмеялась Алена. – Маленькие, оранжевые. Или темно-голубые. С круглыми крышами.
– Вы шутите?
– Конечно. Я не думала о машине. Мне все равно сейчас надо пешком ходить по четыре часа, а потом – надо будет гулять с коляской. Так что пока я вполне обхожусь троллейбусом.
– Я понимаю вас! – Композитор прибавил шагу следом за Аленой. – А я вот из-за ноги не могу водить. Но это неприятная тема, давайте лучше о вас… Вам с ребенком машина будет просто необходима. Поехать в лес, в бассейн, на занятия.
Алена удивленно взглянула на пожилого композитора. Она бы не могла предположить в нем такой житейской рассудительности.
– Что? – улыбнулся он. – Прагматично? Рядом с вами, деточка моя, даже я становлюсь рациональным. Вы слишком воздушны, нереальны, из другого теста.
– Я – обычная.
– Нет! Нет. Вы… вы просто даже не знаете, какая вы. Несчастная любовь искажает собственное представление о том, какая ты есть.
Алена отвернулась.
– Не думала, что произвожу такое жалкое впечатление…
Эммануил всплеснул руками:
– Да что вы, детка! Вы производите самое лучшее впечатление! Вас хочется любить, жалеть, оберегать от всех невзгод…
– Вы красиво говорите, – улыбнулась Алена.