— Да. А самое странное… — священник ненадолго замолчал, и его молчание, ожидание того, когда он продолжит говорить вдруг стиснуло мне душу как тисками — самое странное то, что, ты сам это сказал, будто виноват в этом ты.
Удивительное дело, но монастырские предъявлять ко мне претензий не стали, так что я, просидев у себя в номере следующий день, еще через день поспешил убраться восвояси.
Уже дома в Москве, с порезанным и побитым лицом я посмотрел в интернете сайт Соловецкого монастыря, где в разделе новостей было выставлено сообщение про погром в церковной лавке, устроенной каким-то «одержимым»:
«Так что, братья и сестры, козни диаволевы, хорошо нам известные и по сию пору продолжаются, не ослабевая» — было написано там.
— Одержимый — это я — сказал я тогда себе вслух, нимало, почему-то тому не огорчаясь.
Вскоре же преобладающее ощущение мира и покоя опять заполонило мою душу, а синяки и шишки, как известно, на молодых заживают достаточно быстро, так что все эти происшествия забылись, как будто их и не было вовсе.
ГЛАВА I.XIIII
Сразу после моего возвращения в Москву из Гордой Республики я стал непосредственным участником многочисленных «разборов полетов» по поводу того, как мы провели свою «операцию».
Мне было дико неудобно и вообще — жаль, но постоянно в ходе разных расспросов приходилось кивать на Андрея Павлова показывая тем самым что он виноват в том, что допустил в круг наших агентов Арзумяна. Я абсолютно искренне симпатизировал Павлову, да и вообще считал его хорошим человеком, но, увы, не смотря на это прикрыть его никак не мог. Мне совершенно не хотелось становится тем, кто Павлова «притопит», но факты оставались фактами и убежать от них было просто некуда.
Один раз у нас даже был весьма откровенный разговор с Сартаковым, во время которого я ему прямо все и высказал. Я даже больше того — готов был взять часть вины на себя, но Сартаков сказал, что в этом нет нужды.
Увидев же фотографии Арзумяна (тогда еще в кабинете Сратакова присутствовал Павлов) Сартаков пришел в бешенство, впрочем, после быстро успокоился, и взял себя в руки:
— Твою мать! — закричал Сартаков и несколько раз вдарил по фотографиям кулаком — твою мать!
Мы испуганно переглядывались с Павловым, но потом, после долгой и тяжелой паузы Сартаков все-таки поведал нам, что этот Арзумян — на самом деле никакой не Арзумян, а Пашкевич Дмитрий, человек, который когда-то работал на Комитет.
— Его начальником был я — Сартаков хмурился, становясь мрачнее тучи — но работал с ним непосредственно Приятель!
После этого Саратков рассказал, что Пашкевич по его данным стал работать сразу на несколько заказчиков, а не только на Комитет, и иногда сливал важную для Комитета информацию кому не надо… Когда же это выяснилось, с Пашкевичем перестали иметь дело.
Вызвали Приятеля Сартакова.
— Вот! Погляди! — Сартаков решительным движением бросил на ближайший к Приятелю край своего стола фотографии Арзумяна-Пашкевива — узнаешь, кто здесь?
— Ага…
— Ну и..?
— Да это Пашкевич! Жив, что ли, курилко? Чего-то он тут потолстемши.
— Ну так времени сколько прошло, с тех-то пор, как вы его якобы «ликвиднули»!
— Мдя… промашечка, получается, вышла. — Приятель Сартакова осекся, и после смущенно замолчал, изображая якобы без вины виноватого.
— Ага, еще какая! И эта, как ты говоришь, промашечка, нам чуть ли не стоила провала в Маленькой Республике!
— Хм… — Приятель взялся рукой за лицо — а нельзя ли поподробней?
— Лучше ты мне сначала скажи, как же вы Пашкевича, который сам знаешь, что натворил некогда, не ликвидировали?
— Да что тут говорить! Все просто! Безотказная технология…
— Это какая?
— Ну… — Приятель посмотрел на меня, будто я ему что подсказать должен — укольчик.
— Да-а-а-а-а. Укольчик и вправду технология безотказная. Но как же тогда вышло, что он жив остался?
— А вот этого я не знаю. Точно сказать могу, что его укололи, а почему потом он не погиб — этого сказать не могу. Может, к нашим химикам надо обратиться?
— Ну, выясни у них тогда, как такое могло произойти.
— Хорошо, порасспрашиваю!
— Ну, ладно! — Сартаков, как кажется, немного расслабился — да ты садись! А то напрягаешь, своим стоянием!
Приятель Сартакова нашел стул в углу кабинета и там уселся, попеременно разглядывая всех присутствующих.
— Значит, вот что случилось — продолжил Сартаков — Пашкевич наш, недобитый, оказался в Республике и там, представившись Арзумяном — арменином, который, дескать, сделав дело мог быстро скрыться в Армении — затесался в наши агенты. Павлов его вроде проверял, но, думаю, слабо. Раньше Андрей Пашкевича не знал, так что тот вполне мог втереться к нему в доверие.
— После этого Пашкевич сдает контрразведке Республики всех наших агентов, и, если бы на Андрюша Земсков, важное правительственное задание было бы нами сорвано. А за это, сами понимаеете, по головке не погладят.
Приятель Сартакова внимательно слушал, после чего попинал на чрезмерную секретность информации в Комитете — дескать, если бы у Павлова был бы доступ к информации по прежним агентам КГБ — вполне возможно, он бы вовремя вычистил бы Пашкевича.
— Другое дело — продолжал Сартаков — как он мог узнать, что мы затеваем в Республике? Как он вообще мог узнать, что Павлов — наш человек?
Приятель Сартаквоа только пожимает плечами. Павлов — раскраснелся, как рак, Сартаков погружается в состояние глубокой задумчивости, слава богу, что уже не мрачной и не сердитой.
— Ну что ж! — после долгих минут гробового молчания вновь заговорил Сартаков — сидеть здесь — мы ничего не высидим — правильно? — Все, и я в том числе радостно закивали головами — Значит, нам надо действовать дальше, выяснять все, и, может быть, таким образом мы сможем ликвидировать прорехи в работе.
За сим все встают и уходят, меня же Сартаков на время просит остаться:
— Ну что, Андрей! Я тебе это конечно уже говорил, но, повторюсь, ты — молодец! Если бы МОГКР-вцам удалось бы предотвратить все взрывы на трубопроводе — тогда мне минимум светило увольнение. Я тебе благодарен. Не хочешь ничего сказать?
— О чем?
— Ну… может, у тебя какие-нибудь пожелания есть?
— Не знаю даже…
— Говори уже! Не томи!
— Ну, знаете, я год был без отпуска…
— Ах! Ну это! Да, конечно! Только тут такая загвоздочка — скорее всего пока надо побыть в Москве — понимаешь? Нас будут вызывать, и ты, как непосредственный участник всех наших дел, будешь крайне нужен. Со следующей недели — пойдет?
— Да, спасибо.
За сим Сартаков, уже ничего не говоря, жестом показал мне чтобы я вышел.
После все оказалось так, как предсказывал Александр Сергеевич. В четверг той недели, как я вернулся в Москву, всю нашу развеселую команду неожиданно вызывают к Сумрачному.
Сумарчный, впрочем, как оказалось, пребывал в хорошем расположении духа: встретив нас на пороге своего кабинета, он последовательно пожал всем руки, и когда мы вошли в кабинет — предложил садится, после чего сам сел в кресло у своего стола.
— Ну так чего? — начал он — ребята, вы, конечно, выполнили задание, но у вас вышла заминка. И задание вы выполнили не полностью, но это ладно, потому как на фоне полного провала то, что вы хоть что-то сделали выглядит уже хорошо. Итак, кто начнет?
Начинает Сартаков, объясняя все по порядку, как раз то, что мы уже обсуждали с ним раньше. Через какое-то время разговор пошел о Пашкевиче, и уже по нему ответ держал Приятель:
— В свое время мы пытались ликвидировать Пашкевича — говорит он — но он странным образом остался жив.
— Как же так произошло? — переспросил его Сумрачный.
— Мы ему сделали укол.
— Ах, да. Технология безотказная — и что вы?