– Мне кажется, это не бабушка тебя отвезла, – говорю я ей. – Мне кажется, что Эккерт тебя забрал. И нужна была ему именно ты. А может быть, он тебя от чего-то спасал… Но возможно и то и другое.
Иванна молчит, смотрит в сторону окна.
Я, наверное, засыпаю в конце концов, потому что вижу уже не комнату и не Иванну, а громадный, ровно освещенный лампами дневного света заводской цех, где бесшумно и бесконечно работают сложные и громоздкие станки – двигаются рычаги и маховики, серой матовой лентой течет конвейер, вращаются какие-то темные, смазанные маслом колеса. Стальной мир машин и механизмов не пугает меня, он мне даже нравится своим блеском и темпоритмом, и я начитаю как-то в нем обживаться. Но вдруг чувствую на своей щеке живую теплую человеческую руку – Иванна будит меня.
– Что? – Я одной ногой еще там, среди бесшумных станков.
– А если ты прав, предположим, то… то что это означает, Леша?
Я сразу понимаю, о чем она. Сна у нее – ни в одном глазу. И у меня уже тоже.
– Это означает, – говорю я, – что ты, возможно, не все о себе знаешь.
* * *Владимир Тимофеевич собирался. Аля намеревалась участвовать, и ему, как всегда, было неловко просить ее не помогать – сборы, упаковка, комплектация и тому подобное никогда не были ее сильной стороной. Она способна была создать хаос в ридикюле. Объем чемодана позволял ей ни в чем себе не отказывать и размахнуться до масштабов энтропии Вселенной. И свою дорожную сумку он сейчас неуклюже оберегал, ходил вокруг нее боком, как пингвин, и пытался отвлечь жену разговорами. Аля, тем не менее, ухитрилась стремительно засунуть в недра сумки пачку бумажных салфеток и попасть как раз между двумя файлами с докладами для пленарного заседания и для круглого стола.
– Алька! – Владимир Тимофеевич развернул ее к себе и некоторое время подержал за плечи, чтобы она зафиксировалась и прекратила ускальзывать в сторону. – Алька, ты чего мельтешишь?
У нее задрожали губы.
– Ты чего, Алька?
Владимир Тимофеевич торопливо прижал ее к себе и стал гладить по спине.
– Вова, да я что-то… так не хочу, чтобы ты ехал, просто слов нет.
– Алька, но это же всего-навсего Чернигов! Практически сразу за чертой города! Я на прошлой неделе в Астану летал, так ты даже и не заметила.
– Не знаю, Вова, – вздохнула она.
– Можем вместе поехать, – предложил Владимир Тимофеевич, при этом он одной рукой продолжал обнимать жену, а другой пытался незаметно выудить из сумки шерстяные носки и шарф.
– А Сонечка? – Аля вывернулась из объятий и посмотрела строго.
– С Сонечкой.
– Так у нее же английская школа! И на электрофорез мы записаны на завтра. Да и маму на кого оставить? Ты, Вова, как будто не знаешь…
– Аля, тогда отойди от сумки примерно метра на два, – твердо сказал Владимир Тимофеевич.
После чего он решительно вынул из сумки все, с его точки зрения, лишнее. С изумлением обнаружил в боковом кармане пояс из собачьей шерсти и на его место пристроил коробочку с го. Наконец-то он сыграет с Анисимовым. Сто лет с ним не играл.
* * *Нет, он никогда не появлялся неожиданно. Он всегда появлялся именно в тот момент, когда ожидание в наэлектризованном зале натягивалось как струна и могло лопнуть. Вот тогда выходил Давор, и зал отпускало. Зал выдыхал так, как будто бы до того не дышал минут десять. Санда по поводу этой незатейливой драматургии однажды сказала ему:
– Ты, купаясь в любви народной, все же не забывай, что ожидание Нового года всегда лучше, чем сам Новый год.
– Да я совершенно не в том смысле, – оправдывался он, – просто я некоторое время стою за кулисами и слушаю, как они звучат. Понимаешь, это как бы разогрев – но не для публики, а для меня.
– Нет, – не верила в такую версию прелюдии упрямая Санда, – уж я-то знаю, как ты любишь дешевые цыганские трюки, всякую ярмарочно-балаганную эстетику. Тебя же хлебом не корми, дай достать из шляпы голубя, из кармана зайца и монетку из-за уха мальчика в первом ряду… ну, образно говоря…
– Люблю, – легко соглашался Давор. – Так ведь я же не дирижер симфонического оркестра. Поэтому у меня и люди в зале не сидят, закрыв глаза, а к концу первого часа буквально бегают по потолку. Где ты видела, чтобы на симфоническом концерте танцевали? А на ярмарке танцуют так, что разваливаются башмаки. Тебе же понравилось, как я в Будве из собственноручно пойманной рыбы достал тебе кольцо с бриллиантом? Без всякого, заметь, повода. Просто из любви к искусству.
– Мне ужасно понравилось. Но потом я представила, как ты сначала в несчастную рыбу кольцо запихивал…
– И что?
– И убежала ночью от тебя на кухню смеяться.