– Следовать логике, следовать логике… Логика убивает жизнь, если хочешь знать. На фиг! К тому же Бранка – взрослая барышня. А самое главное – ты меня пугаешь, брат. Раньше я не замечал за тобой такой, мягко говоря, принципиальности.
– Миф о мачо, плейбое и половом разбойнике придумали журналисты.
– Это ты мне говоришь? Ты? Мне? Я знаю тебя двадцать пять лет.
– Видишь ли, Йо… – Давор сел и разлил остатки абрикосовой ракии. – Я понял, что люблю свою жену. Представляешь? Предлагаю за это выпить.
– Ой, беда, – покачал головой Йордан. – Я думал, старческий маразм у меня начнется раньше, чем у тебя. В соответствии с паспортным возрастом. Как же я ошибался!
Давор смеялся, ел немытые помидоры прямо с грядки, ходил вокруг часов и с упорством, достойным лучшего применения, учил барабанить трехлетнего внука Йордана, которого привела с прогулки няня. Вместо барабана использовался перевернутый вверх дном железный бак, а настоящие барабанные палочки нашлись у Йордана в дряхлой коробке для столярных инструментов.
– Я старше тебя всего на семь лет, – грустно сказал Йордан, – но уже дедушка. Не только в силу наличия внука, а в принципе. А ты выглядишь так, будто тебя Бог поцеловал. Вот у бедных девчонок сердчишки-то и заходятся.
Внук Иван, потный и счастливый от предоставленной ему безграничной свободы творчества, самозабвенно лупил палочками по дну бака.
– Пожалуйста, перестань меня демонизировать, – попросил Давор. – Наше взросление пришлось на шестидесятые годы прошлого века. Куда засунуть этот исторический факт? Мы с тобой – ископаемые существа. К примеру, в картине мира современных тинейджеров нас с тобой вообще не существует. Нет нас там, и все!
– Нет? – поднял брови Йордан. – Совсем? Нигде?
– Совсем нигде, Йо.
– Ну и хрен с ним…
Давор вспоминает этот замечательный диалог, сидя в тихом киевском ресторанчике и наблюдая, как молодой поклонник скрипичного искусства не сводит глаз с Бранки, бледнеет и краснеет и пытается с ней разговаривать. Бранка уже не застала в школе русского, поэтому названия предметов и явлений они пишут на желтых салфетках, много жестикулируют и смеются. И на зеленой скатерти везде валяются желтые салфетные шарики. Молодого человека зовут Георгий, он программист и какой-то системный администратор. Парень сказал Давору, что «Бранка – это нечто», и что он, конечно, не ожидал такого поворота событий, и очень, очень благодарен, а Давор очень хороший и великодушный человек…
Давор вдруг вспомнил, что завтра они уезжают в другой город, и расстроился. И успокоился только в гостинице, когда Бранка в ответ на его «спокойной ночи» вдруг сказала:
– Это ничего, что я пригласила Гошу проехаться с нами в Чернигов? А, Давор? Ты не будешь сердиться?
* * *В своей кочевой журналистской юности я, разумеется, наездился по стране. Меня, как самого младшего в редакции, из педагогических соображений постоянно засылали во все возможные и невозможные населенные пункты. Некоторое время я даже вел экспедиционный дневник, потому что у каждого города и городка были свои фишки и приколы, и я боялся, что со временем они сотрутся из памяти, а жаль. Но нигде я не видел такого шизофренического въезда в город, как в Чернигове.
Едешь себе, едешь, в целом понимаешь, что город уже где-то рядом, за окном по-прежнему проплывают какие-то поля и осины, и вдруг в прямой и ближней перспективе видишь церковь. Она появляется как бы ниоткуда, и у тебя возникает ощущение, что здесь дорога кончается. И если двигаться на большой скорости, то возникает и второе ощущение: либо это мираж, придуманная Коцюбинским Фата Моргана, и сейчас пролетишь ее насквозь, либо церковь все-таки настоящая и столкновение неизбежно. Но прямо под высоким холмом, на котором церковь и стоит, дорога делает плавный поворот вправо, и, описав полукруг, вдруг оказываешься прямо в центре города, видишь оборонительный рубеж с восемью пушками и за ним – то, что все жители города называют Вал. Это удивительное место, где деревья и церкви существуют в симбиозе и как будто обладают общей сущностью и равным возрастом – их корни и фундаменты сплетены и теряются в сумеречной ретроспективе календарного времени, их кроны и купола материально подтверждают идею хайдеггеровского «присутствия» и позволяют потрогать одиннадцатый век и всей ладонью ощутить его прохладную шероховатость.