Существовал в мире человек, одна мысль о котором была способна довести Доминику до медленных, спокойных, совершенно немотивированных слез. Она в такие моменты ложилась лицом к стене и терпеливо ждала, когда слезы выльются все. Тогда можно будет встать как ни в чем не бывало, выйти на террасу, закурить, и никто даже не поймет, что она плакала только что. Ни мама, ни Елка.
Слезы были привычными и не требовали от нее напряжения. Хуже, что Доминика совершенно не могла видеть его – ни его глаз, ни морщин под глазами, ни высокого лба, который он обхватывал ладонями, зарывался пальцами в волосы и так думал. Или, нависая над ноутбуком, подпирал рукой щеку и подбородок, из-за чего беспощадно сминал всю левую половину лица. Она не могла смотреть на него, поэтому смотрела сквозь него. И этот человек был мужем Санды. Он, конечно, и до того был мужем Санды… До того случая.
Десять лет назад, в марте, они делали шашлык во дворе у Санды с Давором. Доминика приехала с маленькой Елкой, и дети в доме что-то уж сильно расшумелись, и уже надо было их укладывать. Санда сказала «сиди-сиди, я сама» и ушла в дом. Доминика осталась сидеть на крыльце, завернувшись в плед, с чашкой глинтвейна в руках и смотрела на костер. Было так понятно – смотреть на костер в сумерках. Костер притягивал взгляд, и когда она пыталась посмотреть на что-то еще, перед глазами начинали плыть темные круги. Откуда-то из темноты явился Давор, сел рядом, протянул ей свою пустую чашку, приказал:
– Делись глинтвейном.
Доминика налила ему ровно половину от своей порции, и он серьезно, без улыбки, сказал:
– Теперь узнаю все твои мысли.
– Я атеистка, – пожала плечами Доминика. – Я не верю в приметы.
– В приметы верят язычники, – обронил он.
Возникла пауза. И вдруг она поняла, что так же завороженно, как только что смотрела на огонь, теперь она смотрит ему в глаза и видит, как в темной радужной оболочке появляются и гаснут неяркие вишневые огоньки. Почему-то пауза все тянулась, и Доминика подумала, что уже пора бы что-то и сказать. Хоть что-нибудь. Все равно что. И неожиданно вспомнила, как в прошлом году, ранней осенью она отдыхала на берегу моря, в домике своих друзей. Тогда сильный ветер распахнул окно в ее комнате, и на подоконник намело ворох желтых сосновых иголок вперемешку с солеными брызгами. Было около шести вечера, начинался шторм. Запах мокрой хвои, водная взвесь в ионизированном воздухе, быстро чернеющее серебро морского горизонта – от всего этого она тогда почувствовала свободу и тревогу одновременно. Шторы надувались и хлопали о подоконник, а Доминика стояла, смотрела на море и грызла найденное в кармане кофейное зернышко…
А сейчас смотрела ему в глаза и была близка к панике, потому что все слова вылетели у нее из головы. Что-то, живущее у нее внутри и не имеющее имени, раскручивалось, как спиральная галактика, разматывалось в золотые нити, просачивалось в кровь и нагревало ее.
Доминика в своей жизни испытывала разные эмоции. Сильный страх, например. Сильный стыд. Сильное отчаяние. И теперь тоже переживала что-то сильное, но… странное. На нее внимательно и спокойно смотрели уставшие темные глаза и не давали ей отвести взгляд.
Наверное, после этого она и перестала быть атеисткой. И плача в стену, как правило, говорила: «Господи, что ты делаешь со мной?» Хотя в глубине души прекрасно понимала, что Господь ничего с ней не делает и в данном случае совершенно ни при чем…
– Не крути кино, – сказала Доминика Санде. – Ты же знаешь, он всегда возвращается.
– Я боюсь, – проговорила Санда, глядя в пространство. – Ну, не боюсь, а…
– Испытываешь тревогу?
– Вот именно, – кивнула Санда и снова уткнулась в пазл. – Испытываю.
– Он вернется, – произнесла Доминика с надеждой.
– А ты ведь… – прошептала Санда.
– Что?
– Ничего. – Санда подвинулась к Доминике, обняла ее и поцеловала в пышные и теплые цыганские волосы. – Ничего. Я очень тебя люблю.
Так они и уснули на ковре, голова к голове, почти до совершенства доведя морской пейзаж, и чайный клипер «Катти Сарк» летел между ними к горизонту во всем своем легком великолепии стоячего и бегущего такелажа.
* * *