Давор почувствовал, что наконец-то согрелся, и снял куртку. Милан с Гораном махали ему из автобуса, свирепо подмигивали и показывали банку с пивом. За автобусом, в полной уверенности, что их никто не видит, безмятежно целовались Бранка с Гошей. Вот он – его личный, собственный славянский мир. Вместе с инструментами и аппаратурой умещается в двух автобусах – сербы, хорваты, цыгане, болгары, боснийские мусульмане, евреи, поляки, турки. Да, в его славянском мире есть и турки. А почему нет? Все, кому не нравится, пошли на фиг. Вот эти люди, и он вместе с ними, и все те, кто поет и танцует, плачет и смеется на их концертах, будь они хоть эскимосами, и есть материальное и физическое воплощение славянского мира. А остальное – теоретические конструкции и ностальгия.
И главное – они, как полевой госпиталь, могут развернуться в любой точке Земли.
* * *Профессор Кроль смотрел в окно. Смотрел, как Иванна со своим молодым человеком уходят по парковой тропинке, и он обнимает ее за плечи, а она что-то говорит ему на ходу, потом они останавливаются, и Иванна снова что-то говорит ему, а он прижимает ее голову к своему плечу, но она вырывается и идет вперед, а он бредет следом, хлопая себя по карманам, и, наконец, закуривает на ходу. И так они исчезают за поворотом, и из-за того же поворота появляются дети на лошадях – мальчик и девочка в одинаковых синих «алясках» – румяные, как снегири. Юные всадники движутся медленно, шагом, а когда приближаются, профессор Кроль увидел наушники у них в ушах и подумал, какое это, наверное, чудесное занятие – ездить верхом по сонному холодному парку вдвоем, слушать музыку и никуда-никуда не торопиться.
Затем подумал, что пора бы ехать домой на обед, надел свою неубиваемую куртку цвета хаки с бурой цигейковой подстежкой, взял шапку и пошел через конференц-зал к выходу, прихрамывая. Ныл тазобедренный сустав, и к тому же профессор чувствовал себя как-то взволнованно и странно. Он давно уже задвинул те события за границу сознания, с тех пор произошло много чего.
Тогда он только-только защитился и считался молодым доктором – в сорок лет получить докторскую степень было очень престижно. Руководство поддерживало молодых ученых, преференции в виде участия во всевозможных международных семинарах и симпозиумах как-то компенсировали невзрачную зарплату и совсем уж унизительные гонорары за публикации в реферативных журналах. Правда, ездили только в страны соцлагеря, да еще регулярно в Москву и Киев, но и то было славно и весело. Да к тому же защищались его аспиранты, утверждались новые хоздоговорные темы, и ощущение полноты жизни и масштаба деятельности пульсировало в нем, как вторая кровеносная система. Теперь он уже тридцать лет как доктор наук, двадцать лет завлаб, у него родились и выросли внуки, и в позапрошлом году Кроль с легким сердцем отказался от должности директора института – он еще хочет пожить в свое удовольствие, и эти административные хлопоты ему не нужны, для здоровья не полезны и никаких особых денег ему не принесут. Внутренне у него сложилось ощущение выполненной жизненной программы. Он радовался всяким мелочам – зимней рыбалке, дачным огурцам с пупырышками, успешному летнему отдыху домочадцев в Скадовске. Но вот появилась Иванна, и профессор замаялся. И сейчас пытался что-то вспомнить – сам не знал, что именно. Однако чувствовал, что должен что-то вспомнить или понять.
В конференц-зале стояла наполовину разобранная елка, и Василий Ильич вдруг почему-то остановился, стал смотреть на рельефного картонного петушка с полустертыми красками. Петушок качался у него перед лицом, подвешенный за грязную розовую нитку, а слева от него висела стеклянная Спасская башня, когда-то, наверное, ярко-красная, а теперь полупрозрачная от старости. Он посмотрел вниз, увидел ржавую железную крестовину и вспомнил, что почти тридцать лет назад по поручению профсоюза сам же и покупал эту крестовину в «Хозтоварах». Магазин «Хозтовары» находился в его доме, и только там была такая большая устойчивая крестовина с крупными крепежными винтами – для высокой елки.
Из библиотеки появилась вечная институтская библиотекарша Юдифь Анатольевна по прозвищу Черная Касса – она, нежно прижав к груди, несла метровую Снегурочку. И Снегурочка в своей голубой шубе с желтым ватным подбоем тоже была пенсионеркой. Видно было, что шубу неоднократно починяли, маскировали прорехи все той же лабораторной ватой и марлей – желто-коричневой, поджаренной в автоклаве.
– Привет, дедушка, – сказала Черная Касса и установила скрипучую Снегурочку на пол. – Хотела уже прятать в чулан, а вижу – кокошник отваливается. Подклеить надо.