– Отвергнутая женщина – страшное дело, – убежденно сказала Черная Касса и потащила Снегурочку дальше.
По дороге домой Василий Ильич вспоминал трехлетнюю Иванну. В той картинке Иванна была с хвостиками, в красном платьице и бродила среди высокой травы с сосредоточенным видом и с сачком в руках.
– Что ты там высматриваешь? – спросил тогда Кроль девочку.
– Кузнечика, – ответила Иванна и посмотрела на него своими продолговатыми карими глазами.
– Кузнечиков ловят рукой, – сказал ей Кроль. – Сачком нипочем не поймаешь.
Потом он прыгал по лужайке и ловил ей кузнечиков, а Иванна звонко смеялась и бегала за ним с сачком. Кузнечиков они рассматривали и выпускали. Потом она упала, но совершенно не расстроилась, правда, потеряла при этом свою красную сандалию. Сандалию благополучно отыскали в траве, в ходе поисков нашли еще пять копеек и отличного навозного жука. Жука спрятали в спичечный коробок, и он вместе с пятачком перешел в собственность Иванны – был с предосторожностями помещен в ее кармашек. А потом пришла Женя и куда-то дочку повела. Иванна оглядывалась и махала Кролю маленькой ладошкой. А теперь она – взрослая женщина, и какой-то парень обнимает ее за плечи, и смотрит на нее так, что никаких сомнений в характере их отношений у Кроля не возникало.
«Их там нет», – успокаивал тогда, в тот давний уже страшный день, себя сорокалетний Кроль, глядя, как самосвал сливает на провалившуюся крышу вивария гашеную известь. Не только пропавшие фотографии позволяли ему так думать, но и заведующий лабораторией Петр Иванович Марченко, к которому, ничего не понимая, примчался Кроль, как только был установлен кордон. Василий Ильич две недели являлся и.о. завлаба и, естественно, был в курсе исследовательских тем сотрудников. Он прекрасно знал, что еще на прошлой неделе все больные мыши были уничтожены – бестрепетной рукой Жени Михайловой сожжены в печи, а в виварий были помещены бодрые и здоровые, в количестве тридцати штук. И они уже несколько дней сидели под вакциной, только одна их половина была вакцинирована БЦЖ, а другая – безымянной пока вакциной N31-6 (это был ее порядковый номер в журнале экспериментальных препаратов). И только через три дня мыши должны были быть инфицированы вирулентной эль-формой. Никакого легочного вируса в тот момент в виварии не было!
– Там в разбитых боксах модифицированная эль-форма, – заявил ему Марченко и крепко сжал руку выше локтя. – Понял?
– Да нет же!
– Вижу, ты хочешь во что бы то ни стало спасать ребят, – сказал Марченко, непонятно глядя на него остановившимися глазами. – И ты находишься в состоянии аффекта. А там, в земле, модифицированная эль-форма! И об этом знает управление эпиднадзора, и Киев, и Москва, и все, кому надо знать. И к тому же их уже не спасти.
Марченко плотнее закрыл дверь кабинета и задвинул большого, но дико растерянного Кроля в узкий простенок между балконом и шкафом.
– Ты меня понял, Васька? Понял? – повторял Марченко. – Меня на хрен уволят за преступную халатность и за плохое состояние рабочих помещений, но у нас во всех отчетных формах будут значиться инфицированные мыши. Инфицированные, Васька, к тому же две недели назад! И знаешь, почему? Потому что у тебя семья и дети…
По сей день Василий Ильич твердо помнил, что у него семья и дети. И теперь еще внуки. Но разбуди его ночью – мог без запинки назвать дату, час и минуты планового инфицирования тридцати белых мышей в семьдесят восьмом году.
Его вызывали к следователю, всю текущую лабораторную документацию передали следствию. Кроль давал показания и повторял про себя, что у него семья и дети. Уволили как раз директора института, который вообще во время аварии был в Трускавце. А Марченко не только уволили, но и судили за преступную халатность, дали два года условно (эти два года он просидел дома, никуда не выходя, – все равно как бы сидел в тюрьме, сильно пил, а потом забрал семью и уехал куда-то, говорили – вроде в Сибирь, то ли в Томск, то ли в Омск).
Сначала Кроль ничего не понимал. Опасность эпидемии, пусть даже вовремя предотвращенная, только усугубляла вину Марченко. Но в виварии находились здоровые мыши! Так зачем это надо было скрывать? Поэтому в тот несчастный день Кроль думал, что Марченко на почве стресса, вероятно, сошел с ума. И только к вечеру понял: ему, Марченко, нужно было во что бы то ни стало не дать разобрать завал. Это могло означать только одно – он давал им уйти. Им – своим подчиненным, Женьке с ее мужем Сережей. Только вот куда те могли уйти из старого винного погреба, сорокалетний доктор наук Кроль понимал не очень, и в голове у него была дикая путаница из версий, поделиться которыми он не мог ни с кем, потому что помнил главное: у него семья и дети.