Прогуливаясь, Иванна оказалась у какого-то концертного зала. Перед входом толпился оживленный народ. Она остановилась на минуту, рассматривая людей. За то и была вознаграждена, как выяснилось вскоре, – за эту свою внезапную рассеянную остановку в людном месте.
К ней подошел маленький толстенький очкарик и, улыбаясь во весь рот, сказал что-то на иврите.
Иванна улыбнулась:
– Я не говорю на…
– Извините. – Очкарик перешел на русский, засмущался почему-то и почесал переносицу. – Хотите билетик? В кассе давно билетов нет. А у меня приятель не пришел, зараза. Берите, я просто так отдаю.
– А куда билет-то? – на всякий случай решила уточнить Иванна. Последние несколько часов она чувствовала себя, как Алиса в Зазеркалье, и очень боялась попасть в еще более странное место. Но в результате так оно и вышло.
– Ну вы даете, барышня… – почему-то обиделся очкарик.
Потом она подумала… Нет, ничего она потом не подумала. Она потом некоторое время вообще не могла думать, может быть, до самого своего возвращения к дому Дины. И к тому же не очень хорошо видела и слышала. Ориентировалась, конечно, в пространстве, но так, слабенько, в самом общем виде. Чтобы не свалиться с тротуара на проезжую часть, к примеру. Или чтобы остановить такси.
Потому что целых два часа она наблюдала, как один человек лично и собственноручно создавал мир. И создал, чтоб ей провалиться.
Там были разные люди. Некоторые из них думали, что слушают музыку, а другие думали, что исполняют музыку. И только один человек в полной мере отдавал себе отчет в том, что он делает на самом деле. Он точно, технично, по невероятно широкому полю одновременно работал с великим множеством действительностей – гетерогенных, несводимых друг к другу, а иногда даже враждебных по сущности и природе. Он их сшивал, структурировал, выворачивал наизнанку, заполнял полости и лакуны и для акустики и воздуха тут же создавал новые. Он превращал материал в морфологию и пробивал тоннели для процессов, информационных и энергетических потоков. Создавал топографию и топонимику, в произвольной непринужденной манере размечал пространство. Он мог в короткий промежуток времени развернуть и после утилизировать полноценный мир, наполненный смыслами, логичный и невероятный одновременно, и главное – пригодный для жизни.
Когда Иванна это увидела и поняла, то забыла и о Дине, и о часах судьбы, и том, как ее зовут, и как она вообще сюда, в этот зал, попала. Она вжалась в кресло и холодными влажными руками вцепилась в подлокотники. О таком ей рассказывали. Но то были апокрифические байки, далекие и погруженные в муть истории, а потому абсолютно непроверяемые свидетельства. В них можно было только верить, но увидеть своими глазами никогда не представлялось возможным. А верила Иванна мало во что.
Люди вокруг аплодировали, пели и танцевали – они слушали музыку. А Иванну вдруг укачало и затошнило от внезапного и сильного чувства, в котором острый метафизический страх смешался с простым человеческим потрясением. Она протиснулась к выходу из зала, на ватных ногах добрела до дамской комнаты. Но спазм прошел. Иванна постояла над раковиной, тупо глядя в блестящее колечко слива, потом сполоснула лицо холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на нее смотрела отдаленно знакомая женщина с темными расширенными глазами.
Она всегда высоко ценила любые, тем более уникальные, человеческие способности, но такое видела впервые и не понимала, как ей к этому относиться. К классу человеческих способностей увиденное относилось лишь отчасти. Может быть, его, такого человека, нужно немедленно остановить? Подписать с ним пакт о ненападении? Построить ему полигон вроде Семипалатинского, удаленный от населенных пунктов и защищенный со всех сторон спецподразделениями морской пехоты? Приставить к нему лучших телохранителей, врачей и народных целителей, чтобы с ним, не дай бог, ничего не случилось?