Пальцы нащупывают железную коробку.
Она сидит на краю разлома и смотрит на веселого осетра на крышке. Коробка перевязана крест-накрест синей изолентой. Иванна, положив на колени кусок хлеба, медленно разматывает изоленту и открывает коробку. Там лежит открытка в виде двойного красного сердечка. Внутри написано незнакомым почерком: «Самое время поговорить». И номер телефона.
«Мы не вступаем в переговоры с террористами», – ни с того ни с сего вспоминаются слова то ли Моше Даяна, то ли Бен Гуриона.
А если у них Лешка?
На улице, зайдя подальше в парк, за домик Кочубея, Иванна набирает номер и слышит голос, который еще в Ростове Великом записался ей в мозг, как звуковая дорожка.
– Здравствуйте, моя дорогая, – дружелюбно говорит ей голос. – Я очень рад, честное слово.
– Леша у тебя? – спрашивает она.
– Я больше не беру заложников, – откликается голос. – Я просто сразу убиваю. Но я, Иванна, честный человек, поэтому сообщаю: его убить мне не удалось. По какой-то, я еще не понял, по какой, причине. Но ничто не мешает мне повторить попытку. И у вас, душа моя, еще осталась пара-тройка близких людей.
– Сволочь, – бессильно роняет Иванна. – Что тебе от меня нужно? Деньги?
– Деньги, безусловно, – нежно говорит голос. – Все, абсолютно все деньги. Но не только. Мне нужен архив.
– Какой архив? – не понимает она.
– Архив Эккерта, – отвечает Ираклий. – Он его спрятал, и только вы знаете, где он. Деньги и архив. Вот в такой конфигурации.
Иванна молчит. Она впервые слышит о каком-то архиве, но это в данном случае не важно.
– Ничего ты не получишь, – говорит она Ираклию. – Можешь убить всех.
После чего нажимает на кнопку «отбой».
«Молодец!» – хором говорят ей Моше Даян с Бен Гурионом.
Она бросает телефон себе под ноги и старательно давит его подошвой кроссовки – долго, как какого-нибудь жука-вонючку с хитиновым панцирем. Панцирь хрустит и трещит, раскалывается, и сухие телефонные внутренности тускло блестят на асфальте.
В тот же вечер она улетает из Киева во Фрайбург. Но сначала заходит в Александровский костел, опускается на красный бархатный подколенник и долго смотрит на Деву Марию, утопающую по пояс в живых белых розах и лилиях. В храме еще светлее, чем на солнечной Костельной улице, и носятся дети, которые пришли на занятия по катехизации, – с разноцветными рюкзачками, яркие и шумные. Молодой священник широким жестом как-то сгребает их всех и ведет в класс. Проходя мимо, оглядывается через плечо на Иванну и кивает ей, как будто они знакомы. Улыбается.
Она кивает в ответ.
* * *– В доме Бранковичей был культ русской императорской семьи. Россия и еще раз Россия, русские цари, русская классика, Чайковский – Рахманинов, русский язык, русские няни и гувернантки. Если учесть, что на русском, как и на сербском, со мной говорили с рождения, я, наверное, могу считать русский своим родным. И православие, конечно. Хотя, на мой взгляд, русское и сербское православие несколько отличаются. В Сербии оно менее имперское, никогда не претендовало на государственную идеологию, более простое и древнее. Старые камни в Приштине. Очень старые. Хотя – не мне судить о различиях, я-то сам не очень религиозный человек. А Иванна, слышал, получила религиозное воспитание и образование.
– Да, – подтвердил я. – Католическое воспитание.
Мы сидели на каких-то плоских камнях на берегу фьорда, между нами на белом полотенце лежал козий сыр в пепле и стояло четыре бутылки красного сухого вина. Зоран сказал, что надо сразу взять четыре и не морочить себе голову. Вино пили прямо из бутылок.
– Католическое воспитание – это что-то, – угрюмо произнес Зоран, поднял бутылку и стал смотреть ее на свет. Удовлетворенно кивнул… – Играет… Да, католики прекрасно воспитывают характер. Далеко не все концепции формирования личности уделяют этому внимание. Считается, что воспитание включает в себя уважение к старшим, вежливость и знание протокола. Ну и еще всякое там это морально-этическое разнообразное – не убий, не укради. А вот способность держать спину, переносить трудности, одиночество, страдания и не терять лица… Я вот только после сорока стал понимать, что мне передали как бы внешние контуры, форму. Как будто, например, все время ходишь в водолазном костюме. А там внутри… В конце концов оказалось, что я – слабый человек. Слабый.