Прямо возле ноги Иванны какой-то оператор устанавливал штатив для камеры, а по сцене ходил одинокий голубь.
– Ты его когда-нибудь видела? – спросила сзади какая-то девушка свою подружку.
– Нет, а что?
– Говорят, что ему пятьдесят шесть лет. Прикинь?
– Фу, старый, – огорчилась подружка. – А когда Дима Билан летом приезжал, я в больнице лежала. С аппендицитом. Прикинь, облом. Все наши пошли, а я такая с аппендицитом…
– Кошмар.
– Девчонки, – обернулись к ним соседи из Минска, – вам не понравится.
– Чего это? – хором обиделись девчонки.
– Потому что сейчас на сцену выйдет целый симфонический оркестр, – сообщил неприятную подробность минчанин в растаманской шапочке и с пшеничными дредами, – и старый дядька в белом костюме. Причем он будет в основном сидеть.
– Как сидеть? – не поняли девочки.
– На стуле. Видите стул? Вот на нем он и будет сидеть. С гитарой. Тоска смертная.
Иванна засмеялась. «Я дома, – вдруг с легким сердцем подумала она. – Боже мой, я дома…»
Парень с дредами посмотрел на нее и спросил:
– Коньяку хочешь?
Конечно, она хотела коньяку. Коньяку и еще раз коньяку! И сидеть на рюкзаке, скрестив ноги по-турецки или вытянув, греть лицо под заходящим майским солнцем и ждать.
Ей протянули флягу.
– Еще есть хорошая трава, – понизив голос, доверительно сказал сосед.
И тут сзади, вдалеке, запела труба. Зрители оглядывались, расступались, образуя коридор, и по нему шел большой небритый трубач в ярком боснийском национальном костюме с широким вышитым поясом на выдающемся пивном животе. Он прошел совсем рядом с Иванной, слегка коснувшись ее колена голенищем мягкого замшевого сапога. Продолжая играть, поднялся на сцену и занял свое место. В это время справа и слева к сцене уже двигались духовые и ударные.
И мальчик из Минска шепотом последовательно называл их:
– Гобой, волынка, валторна, блок-флейта… А там что за хрень такая? А, контрфагот!
– Откуда ты все знаешь? – так же шепотом спросила Иванна, возвращая флягу.
– Да так. – Парень тряхнул пыльными дредами и сделал большой глоток. – В консерватории учусь. По классу альта.
Иванна с уважением посмотрела на его прическу и пирсинг в виде трех игл под нижней губой.
Мелодия не прерывалась, в нее вливались новые тихие и протяжные интонации, и все они, как казалось Иванне, периодически сходились в коротком контрапункте, а затем снова расплетались, как расплетается на несколько прядей косичка или венок.
На сцену поднималась струнная группа. В длинном темно-синем платье прошла и села на место первой скрипки знакомая Иванне высокая темноволосая девушка. Улыбнулась зрителям и положила скрипку на колени.
За духовой секцией перед высокими пюпитрами встал академический хор и своими смокингами вызывающе контрастировал с бордовыми, расшитыми всеми возможными цветами и золотыми нитями жилетами духовиков.
Иванна не заметила или пропустила момент, когда на сцене появились четыре женщины в сербских и македонских национальных костюмах, празднично сверкая и переливаясь массивными поясами и ожерельями из серебряных монет. Они просто как-то материализовались возле микрофонов, и люди немедленно зааплодировали волшебству их возникновения.
Женщины запели – высоко и без слов, и аплодисменты стали постепенно утихать, но вдруг вместо того, чтобы утихнуть совсем, зазвучали по нарастающей, причем волна шла сзади. Зрители из первых рядов принялись вертеть головой и оглядываться, а поющие женщины улыбались, глядя куда-то поверх голов зрителей. Улыбались струнники и ударники, и весь академический хор, и девушка в синем платье, улыбаясь, прикладывала скрипку к плечу. И только духовики не могли улыбаться, потому что неожиданно вступили именно в этот момент, вызвав в груди Иванны нарастающую вибрацию.
По тому же живому коридору, по которому только что прошел трубач, теперь шел Давор.