– Давайте после концерта, – предложил Давор. Голова уже почти не болела, но говорить какие-то общие фразы в микрофон было невероятно лень.
Но тут выяснилось, что у журналистов здесь мобильная спутниковая станция, и они готовы немедленно перегнать по спутнику сюжет на свой канал в Киев, и уже через десять минут он будет в вечерних новостях.
Из уважения к чужой работе, а в основном из жалости к юной журналистке, которая смотрела так, будто была готова к отказу, Давор в итоге сдался.
– Прекрасный город, – сказал он в микрофон, чувствуя себя лживым циником, у которого не осталось ничего святого. – Я очень рад, что оказался здесь, в одной из столиц древнего православия. Я музыкант, а не политик, но я родом с такой земли, где тысячелетиями разные культуры жили рядом. Это не значит, что они всегда жили мирно, но взаимодействовать научились. И я уверен, что только возрождение славянского мира, сохранение его единства и разнообразия позволит нам сформулировать свой ответ глобализационным процессам…
«Напиться, что ли?» – подумал он, подписывая счастливой журналистке свой диск.
На самом деле внутри уже росло предвкушение действия, дыхания и вибрации зала или площади, разгона тяжелого и инертного физического времени по восходящей спирали. Он бы мог еще немного постоять рядом с Аланом за спинами людей, за автобусом, наблюдая, как выстраиваются в ровную линию длинные розовые облака, переждать еще одну медленную композицию, но не выдержал и пошел к сцене.
Все было как всегда, но тут он увидел впереди ту девушку – из Ганновера, из Хайфы, из своих ночных зарисовок – и как будто споткнулся внутренне. Странно, но когда не спалось, она была его персонажем. Но ни в коем случае не объектом эротических фантазий. Во-первых, его почему-то до обидного редко посещали эротические фантазии, а во-вторых, она как-то не подходила для этого. Он придумывал о ней всякие забавные или лирические истории, жанровые сценки в духе итальянского неореализма и мысленно визуализировал их. Видео было черно-белым, и на заднем плане кадра всегда присутствовали полосатые зонтики уличного кафе, гнутые венские стулья и обшарпанные стены старого города. Если бы он был, не дай бог, режиссером, а не композитором, то снял бы о ней смешной дурацкий фильм с хеппи-эндом. Она была немножко Одри Хепберн – сходство из-за разницы антропологического времени как бы мерцало, ускользало за современностью общего образа, за другим выражением лица.
«Ты любишь фокусы», – когда-то сказала Санда.
Вот именно. Точно. Сегодняшний концерт он сыграет для этой девушки. Он не станет ничего объявлять, но для себя будет знать и каждую минуту помнить: все, что он сейчас делает, – для нее. Все открытые двери, выбитые чердачные окна, воронки и лакуны, разница давлений и колебания температур. Вся механика и мистика организации пространства. Жаль, что такое добро пропадает, растворяется в воздухе после того, как взята последняя нота, – все это можно кому-нибудь подарить. Тем более что, похоже, девушка как раз из тех, кто такие подарки понимает.
«Это жестоко», – сказала бы ему Санда.
«Фрейда на тебя нет», – обязательно сказала бы ему жена.
Ничего, девушка выдержит. Он как разберет ее, так потом и соберет.
* * *Что с ней делает Давор, Иванна поняла сразу. Но если бы подобное позволил себе кто-то другой, она бы увернулась, ушла в глухую защиту. Технику защиты она освоила давно и прочно и несколько раз применяла ее, имея дело с достаточно мощными людьми и их не вполне понятными для нее намерениями.
Но она же и пришла сюда для этого. Потому что извне, сколько ни смотри, ничего важного не увидишь. Только общие контуры, силу и масштаб. И ничего не почувствуешь, как будто прикасаешься к руке человека через стекло.
А так можно увидеть те луга, которые всегда за горизонтом; и как на самом деле выглядит время, а также в каких отношениях оно находится с бесконечностью; и на каких рамках ткутся те самые тонкие миры, или внутренние мембраны, или динамичные равновесные структуры, одна из которых живет в ней с детства и берет на себя определенную нагрузку и труд удерживать хрупкое и переусложненное человеческое существо…
Он в прямом смысле (прямее не бывает) мягко вынимал из нее душу и отправлял в путешествие, чтобы та могла рассмотреть все подробности прикладного миростроительства, винтики и шестеренки, своды и купол, и тот самый маленький серебряный колокольчик, который звучит там, создавая резонанс и приводя всю конструкцию в движение, заставляя ее вращаться и скользить в пространстве, оставляя за собой плавный санный след…
Через полчаса вся площадь водила хороводы, пела и плясала. Во всем этом круговороте – как в планетарии, когда ты не сохраняешь относительную неподвижность, а над тобой проплывает экспозиция звездного неба, – Иванна сидела, положив руки на колени, и смотрела на Давора. Характер ее внимания и концентрации был таким, как у человека, который движется по минному полю и во что бы то ни стало должен пройти его из края в край. Только ей было не страшно, а как раз в высшей степени приятно и интересно. И тепло.