«Два дня», – сообщил он ей.
Она поняла.
* * *Давор писал симфонию. Для этого он попросил всех исчезнуть, сгинуть, раствориться и не трогать его часов десять. Через четыре часа он позвонил Алану и попросил немедленно найти Иванну. Искать ее долго не пришлось – та лежала у себя в номере и смотрела в потолок.
– Ты мне нужна, – сказал он. – Меня мне уже не хватает. Нужна еще ты.
– Я и так с тобой, – ответила она.
Давор сидел на кровати, широко расставив ноги, крепко уперевшись локтями в колени и сцепив руки под подбородком.
– У меня к тебе важный вопрос, – напряженно заговорил он. – Каким образом ты удерживаешь границы? Когда тебе надо держать сразу многое… Черт, у меня что-то с русским языком… Когда тебе приходится удерживать масштаб, ты границы как видишь?
За окном шел медленный ленивый дождь, мокрая ветка вишни бесшумно проникла прямо в комнату сквозь приоткрытое окно и теперь стряхивала капли на подоконник.
Иванна перестала чувствовать время. Они сидели спина к спине, но в то же время как бы и двигались, плыли и перемещались в вязкой среде, и предметы вокруг хоть и были реальностью, но одновременно стали предельно условными, потому что реальность больше не имела такого веса, не являлась бесспорной и необходимой.
– Я, как правило, вижу идеальные границы, – пояснила Иванна. – Произвожу идеализацию и идеальные границы вижу, удерживаю. Но я не очень это понимаю, там есть какая-то физика. Потому что иногда все выглядит, как будто держишь края большого зонта, чтобы ветер не вывернул его наизнанку…
– Как тонкий каркас парусиновой крыши, – кивнул Давор.
– А физические границы я держать не могу.
– Подожди, подожди…
– Попробуй удержать физические границы – и тебя разорвет. Если только не…
– Переозначение, – перебил Давор. – Вторичная идеализация. Я подумал… Ты меня слышишь? Может, там возможна оболочка…
– Выворачивание, – возразила Иванна. – Не оболочка и не воронка. Выворачивание. А что у меня со слухом?
– У тебя закладывает уши, – близко и одновременно как бы издалека сказал Давор. – Подыши немного открытым ртом, и все пройдет…
– Мы не сможем, – снова заговорила Иванна после долгой паузы. – Порвется.
– Ах, джана… – вздохнул он. – Смотри…
Мокрая ветка вишни с молодыми глянцевыми листочками мягко ткнулась ей в грудь и изогнулась дугой.
– Дай руку… – сказал Давор.
И она перестала видеть. И в этот момент почувствовала, как центробежная сила прижимает ее к стене – как на детском аттракционе. Только самой стены не было, а вместо нее было что-то похожее на плотный восходящий поток. Потом ощутила, как Давор взял ее руку за запястье и плотно прижал к какой-то поверхности.
– Смотри… – сказал он.
– Я ничего не вижу.
– Открой глаза и увидишь.
Иванна открыла глаза и увидела свою руку, лежащую на мокром стволе вишни. На лицо падали капли дождя, окно на втором этаже было открыто.
Они находились снаружи.
* * *Зоран смотрел на Санду снизу вверх – он сидел на полу у стены, а она стояла и смотрела в окно, на сосну, не отрываясь.
– А у нас во дворе растет слива, – сказала безо всякой интонации. – Только дерево последнее время болеет.
– Вы давно женаты? – спросил Зоран.
– Всю жизнь. Ему было тридцать пять, мне двадцать пять. Всю жизнь.
Когда все слова произнесены, а имена названы, остается то, что за словами, сказал ему однажды Стефан Кларк. Когда сказаны и услышаны все слова, мир расслаивается, и ты вынужденно выбираешь ту его часть, которая тебе ближе, потому что усидеть на двух стульях невозможно. Физическое присутствие Санды, даже при условии полного ее молчания, уже делало Зорана счастливым – возможно, впервые. Если вообще можно быть счастливым в ситуации, когда ты проигрываешь войну и не сможешь вернуться на несколько дней назад, чтобы все исправить. Он сидел и смотрел на ее тонкие щиколотки, на руку, поправляющую штору, на локоть и запястье.
– Прости меня за то, что я есть, – со вздохом попросил Зоран. – Я не виноват.
Санда посмотрела на него, склонив голову к плечу, а после села рядом на пол и молча положила голову ему на колени.
* * *Премьеру симфонии Давор назначил на вечер пятого дня фестиваля. Фестивальные площадки во внешнем мире в свою очередь сообщили о приостановке на это время собственных программ, о монтаже больших мультимедийных экранов и развороте мобильных приемо-передающих станций для приема спутникового сигнала. Трансляцию по рекомендации израильского «Амоса» взялся обеспечивать американский спутник «AB-3», имеющий широкое интеррегиональное покрытие, которое захватывало Европу и Америку, включая Западное побережье, и несущие частоты спутника уже с утра доступны были в открытом режиме.