– И остались от козлика рожки да ножки, – вздохнула Иванна. – Я уже себя почти не чувствую. В смысле, физическое тело. Я уже час как живу где-то в одной точке – примерно в области диафрагмы. Оттуда смотрю и слышу. И руки немеют страшно.
– Ты только границы держи, – попросил Давор. – Я без тебя не справлюсь. И дыши нормально, все время дыши… джана моя… все будет хорошо.
– Мы не погибнем? – спросила она.
– Даже и не думай.
На площади Святого Петра в Ватикане ко времени трансляции премьеры симфонии «Славянский мир» Давора Тодоровича собралось около сорока тысяч человек, и люди все подходили. Первая часть симфонии началась с молитвы «Отче наш» а-капелла на греческом языке, и камера общего плана дала плавную панораму всего храмового ансамбля Болдиных гор. На экранах площади Святого Марко в Венеции, в театре Ковент-Гарден и на Трафальгарской площади Лондона, в Вене, Ганновере, Тиране, Иерусалиме и еще в ста пятидесяти городах мира, на экранах телевизоров в квартирах, гостиницах, барах и международных аэропортах поплыли золотые купола Елецкого и Троицкого монастырей в вечерних розовых черниговских облаках.
Через пятнадцать минут Яне Филатовой позвонил ведущий новостей ВВС. «Вы же не видите ничего! – закричал он в трубку в страшном волнении. – А мы принимаем видео с площадок трансляций! Они там танцуют, прыгают, плачут, аплодируют… Люди там… Вы себе не представляете, сколько везде людей! Когда все закончится, скажите ему…»
На площади Святого Петра в аппаратной передвижной телевизионной станции режиссер трансляции не отрываясь смотрел на монитор и маленькими глоточками пил из банки портер. И чуть не уронил банку, когда увидел, что картинка дрожит и стробит по левому краю.
Он влетел в отсек спутниковых инженеров с криком:
– Что с сигналом? – И в недоумении остановился, поскольку не обнаружил никаких признаков паники.
– Мы принимаем, – спокойно сообщили ему. Они курили и ели чипсы.
Режиссер перегнулся и через перегородку глянул на монитор. По краям стробило сильно, и вообще картинка выглядела так, будто у монитора начинает выгорать матрица.
– Да оторвитесь вы от своих кодеров и на экран посмотрите! – возмутился он.
– Мы принимаем видео и звук, – был ему ответ. – Сигнал идет качественный, и мы за него отвечаем. Может, у тебя монитор сломался.
– Станция за миллион долларов, новая… – пробормотал режиссер. – Как он может сломаться?
Он тупо смотрел на экран и думал, что вообще-то матрица так не выгорает. Как правило, она начинает выгорать по центру, а сейчас стробит по краям.
– Какие-то технические проблемы у телевизионщиков, что ли? – обсуждали люди на площади. – Может, еще наладится… Жалко…
В ту же минуту вопрос «Что с сигналом?» прозвучал на ста пятидесяти наземных приемо-передающих станциях, и сто пятьдесят спутниковых инженеров практически синхронно развели руками.
– Сигнал принимаем, – отчиталась спутниковая аппаратная выпускающему редактору ВВС.
– Тогда что это такое? – Редактор приблизился к программному монитору и буквально уткнулся в него носом. – Что у них там такое? Это…
Последнее, что видит и чувствует Иванна: вокруг полно воздуха, серый купол прозрачен и еле заметно переливается оттенками стального и голубого. Но пространство давит на нее и сминает ей диафрагму, и она больше не может дышать.
– Дыши! – кричит ей Давор, у него серое лицо, – сейчас, джана, – говорит он.
Все движется и звучит очень медленно, она слышит плотный вакуумный хлопок, и сразу наступает полная тишина.
Книга 3. Соль – вода
Если слишком долго молчать, начинаешь чувствовать что-то похожее на невесомость. Гравитация служит вербальному миру: сидеть и разговаривать; ходить и говорить; стоять и кричать. В полете же самое естественное состояние – молчание.
От неожиданной невесомости меня стало укачивать.
Молчание наше происходило не из-за нежелания говорить, а от отсутствия языка, на котором можно было бы говорить об этом. Обсуждать это. Анализировать. Пытаться понять. Наше молчание было следствием герменевтического шока и длилось второй час.
Я подозреваю, что не мы одни сидели в то время на полу, опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом, потому что посмотреть на другого человека – означало передать эмоцию, хоть какую-нибудь. Но весь известный нам набор человеческих эмоций для этой ситуации не годился совершенно.
И тут Зоран, который до сих пор с каменным лицом смотрел в куда-то в угол, вдруг уронил голову на руки и начал смеяться. Он смеялся долго, он вздрагивал, всхлипывал и подвывал, плечи его тряслись. Санда смотрела на него во все глаза – как все белокожие люди, она легко краснела, и теперь у нее на щеках и у корней волос появились неровные красные пятна. И даже кончик носа покраснел.