Зоран так же неожиданно замолчал, медленно обвел комнату повлажневшими глазами, не особо фиксируя взгляд на нас с Сандой, вытер ладонью рот и сказал:
– О, простите. То jе истерика.
После чего пересел к Санде, обнял ее за плечи и, совершенно игнорируя факт моего присутствия, подушечкой большого пальца невыразимо нежно провел по контуру ее уха, потом поцеловал ухо, затем поцеловал висок, ключичную ямку. Потом взял ее руку и поцеловал в ладонь.
– Я не понимаю вот чего… – сказал он почти шепотом. – Ты двадцать лет замужем за этим человеком и не чувствовала, что он… Ничего, что я сейчас по-русски говорю? А то Алекс нас не поймет.
– Хорошо, – согласилась она, – конечно. Только я не поняла вопроса.
– Потому что я его еще не задал. – Зоран смотрел на ухо Санды так, что мне захотелось исчезнуть немедленно. «Нет ничего хуже несвоевременного счастья», – однажды заметил мой циничный друг Серега Троицкий. А вот Зоран, похоже, так не думает. А может быть, он держится за нее как за единственную бесспорную и очевидную реальность, потому что все остальное только что блестяще дискредитировало себя именно по пункту очевидности?
– Ты понимала, что он – не совсем обычный человек? Ты это как-то чувствовала? – наконец задал свой вопрос Зоран.
Странный вопрос, подумал я. То, что Давор Тодорович – не совсем обычный человек, знал и как-то чувствовал весь мир. В последние дни особенно.
– Ну да, – улыбнулась Санда.
– Но я имею в виду совсем не то, что твой муж невероятно талантлив и красив, как греческий бог, – поморщился Зоран. – Это несущественно. Хотя определенная связь, возможно, и есть…
Он тяжело закашлялся, поднялся и стал смотреть в окно, в светлую ночь. Его задела ее улыбка. Зоран страшно ревновал Санду, что было видно по его прямой напряженной спине, по побелевшим пальцам, которыми он тихонько постукивал по подоконнику. Даже по его неподвижному затылку было видно, как сильно он ее ревновал к тому, кто только что, как Гаммельнский крысолов с дудочкой, увел с собой трехсоттысячный город. И ничего не забыл, включая цельнолитые чугунные пушки Вала, Ильинский и Троицкий монастыри, местный «Бродвей» с пивбаром, стадо задумчивых троллейбусов и нашу с Иванной временную квартирку. И невидимую струну между Спасским и Борисоглебским соборами. И сами соборы тоже.
Последнее, что мы видели – крупный план его лица в тот момент, когда он что-то говорит, глядя перед собой с таким выражением, будто успокаивает кого-то и в то же время чего-то требует, и сердится. И на отъезде камеры – резкий поворот в профиль, взмах руки. И вдруг еще крупнее – глаза Иванны, а на отъезде – ее лицо с белыми губами. И видно, как тяжело она дышит.
Но только Иванна должна быть во Фрайбурге! Да, во Фрайбурге, а вовсе не в Чернигове!
– Вот оно что… – почти беззвучно говорит Зоран.
Иванна дрожащими бледными пальцами трогает свое горло, а потом – губы. Так, как будто проверяет, на месте ли еще лицо. Ее почему-то абсолютно черные глаза как бы висят в воздухе и смотрят в одну точку.
– Уходят… – выдыхает Зоран и встает. Так он и стоит, обхватив себя за плечи и покачиваясь.
И сразу за тем – как будто кто-то одновременно со всех сторон заворачивает картинку сначала в прозрачную кальку, а потом в белую тряпочку. Так, как, к примеру, в полотенце заворачивают каравай. Или как если яблоко завернуть в носовой платок. А потом исчезает и это.
Целый час все телеканалы сообщают, что спутники не видят города Чернигова. Что украинские власти, ни на грамм не веря вражеским спутникам (что конечно же правильно), отправили туда вертолеты. Но вертолеты, что досадно, тоже не видят города. В упор.
– Материальная культура отслаивается, вот в чем дело. – Зоран по-прежнему всматривается в размытую ночным туманом скудную картину фьорда. – Я что-то подобное подозревал. Искусственное можно отслоить от естественного. Возможно, то, что искусственное и естественное находятся в одной действительности, – лишь видимость, Алекс. А вы говорите – история…
– Что там произошло, ты можешь объяснить? – Несчастная Санда сидит, поджав колени к подбородку, и волосы падают ей на лицо.
– Люди силы. – Зоран говорит с такой интонацией, с которой, наверное, мог бы произнести «там у нас, под сосной, марсиане» – как о чем-то бесспорном и в то же время совершенно невероятном. – Амаргоры. Их всегда было страшно мало, а тех, кто хоть частично осознает свои возможности, и того меньше. И я, честно говоря, думал, что их не осталось совсем. Но чтобы сразу двое…
* * *