– Когда-нибудь съездим, – легко согласился Леша, и Иванна чуть не уронила чашку. – Если ты до того не ухайдокаешь меня недосказанностью и сослагательными наклонениями. Немедленно сообщи мне, что мы будем делать в ближайшее время?
Иванне такая постановка вопроса показалась несколько провокационной, но она решила не сдаваться.
– Думать и разговаривать, – сказала она.
– Сначала про хозяйку, – попросил Алексей. – Ну, Иванна, пожалуйста…
* * *Несколько дней Виктор Александрович находился в неприятном состоянии какого-то внутреннего дрожания и никак не мог сосредоточиться на одной мысли. Более того – он никак не мог выбрать мысль, на которой нужно сосредоточиться. Это могла быть мысль о том, где Иванна сейчас. Или мысль о причине ее внезапного исчезновения. Или мысль о том, важно ли то, что произошло между ними в ту ночь: считать ли это событием, которое будет иметь последствия, или то был побочный эффект ее особого в тот вечер состояния? В конечном итоге, мысль могла бы быть и о том, что Иванна, как правило, знает, что делает. В общем, мысли были какие-то отрывочные, не представляющие, с его точки зрения, особой ценности, потому что как Виктор ни старался, они никак не выстраивались хоть в какую-то логическую последовательность. Он боялся одного – что ей сейчас плохо. Знай он, что в комплекте с загадкой и непонятной тревогой Иванна получила совершенно неприличную в данной ситуации радость бытия, что она пребывает в блаженном новорожденном состоянии, отчего видит мир перевернутым и только нечеловеческим усилием воли возвращает его на место, наверное, Виктор Александрович жестоко надрался бы. Потому что ведь как получается: плохо, если ей плохо, но если ей хорошо без него – то тоже плохо. Конечно, о последнем – о том, что ей хорошо, он даже не подозревал.
В итоге из небогатого набора умозаключений Виктор выбрал основное: как правило, Иванна знает, что делает. А поэтому искать ее не надо, во-первых, потому, что она этого очевидно не хочет, а во-вторых, чтобы ей невзначай не навредить. Поэтому он написал от ее имени заявление с просьбой предоставить ей очередной отпуск, сам же заявление завизировал и отнес в отдел кадров.
Тамошние тетки не в меру распереживались – что за отпуск в ноябре? Ах, ах, такая хорошая девочка, столько работает, из командировок не вылазит, а ее в отпуск в ноябре… И кадровички обвинили Виктора Александровича в мужском шовинизме. Благодаря женским журналам они давно выяснили, что мужской шовинизм есть главная проблема современности и против него надо бороться всем женским миром. Обаятельный Виктор Александрович тем не менее поулыбался им, расспросил начальницу отдела кадров, подполковника МЧС Веру Леонидовну, о сыне-аспиранте, пожаловался на Настену, которая часто меняет бойфрендов, а по поводу внезапного отпуска Иванны коротко сказал: «Семейные обстоятельства». И тут же пожалел об этом. «Так она же сирота! – удивилась осведомленная Вера Леонидовна. – Небось роман у девки, а тебе голову морочит. Смотри, Витя, уведут твою баронессу, прощелкаешь клювом, да поздно будет».
Направляясь в свой кабинет, Виктор Александрович думал о том, что отдел кадров в лучших традициях советских времен продолжает выполнять функции особого отдела, и не имеет значения, где он находится – в МЧС или на овощной базе.
В кабинете вопреки собственному правилу Виктор закурил, потом открыл нижнюю тумбу шифоньера – там с прошлого года завалялась бутылка подарочного «Арарата» (Димка с Валиком притащили на день рождения), удивляясь себе, налил в стакан граммов сто и залпом выпил. Уведут… Да кто ж такой найдется, чтобы отнять ее у него? И каким он должен быть, чтобы холодная, рациональная Иванна влюбилась бы, как самая обыкновенная женщина, то есть повела бы себя спонтанно и нелогично? Однажды она сказала, что жизнь не имела бы никакого смысла, если бы не дети и красивые люди. Виктор тогда удивился несвойственной для нее категоричности, а потом решил, что это просто поэзис, что-то из разряда метафор. Сейчас же, задумчиво наливая себе вторую порцию коньяку, подумал, что с нее станется – если уж на то пошло, она найдет себе что-то особенное. Кого-то, кто заставит ее светиться. Вот сам-то он ведь готов умереть ради нее, а она не светится. Не светится, блин, и все тут!
Когда Виктор Александрович решил проверить почту, уже смеркалось, а коньяку в бутылке осталось совсем чуть-чуть. Среди спама, наперебой предлагающего загородные тренинги по «повышению личной конкурентоспособности» и «наращиванию харизмы», вдруг обнаружилось письмо Илюши Лихтциндера, старого друга, однокурсника и собутыльника, с которым они нерегулярно переписывались, а виделись последний раз года три назад. Илюша жил в Москве и работал «модельером» (на их математическом языке сие означало, что трудился на поприще создания математических моделей) в какой-то конторе по проектированию транспортных инфраструктур. Но о работе он, как правило, не писал, а писал в основном о детях. Дети у них с Лилей рождались с завидной систематичностью, и два года назад, кажется, родился четвертый, тогда как первый уже женился и подарил многодетным папикам еще и внука. Чадолюбие Лихтциндеров вызывало у Виктора добрую зависть, хотя он не мог себе представить, какой же уровень самоорганизации нужно иметь родителям, чтобы упорядочить такое количество детей. Вон он свою Настену никак упорядочить не может. Настена послала подальше своего художника, а после художника послала рок-музыканта, потом банкира и сейчас морочит голову милому мальчику-программисту, который больше Настены любит только софт и готов на все.