– Какая мысль? – удивилась Витка, которая никаких мыслей не высказывала.
– Ко мне могут прийти, понимаешь. – Ильгам вертел в тонких смуглых пальцах армуды, и чай янтарно светился. – Земляки. Бывает, зайдут Эльдар, хозяин, еще кое-кто – Фариз, Наира. Кто их знает. Ведь не запретишь – сразу подозрения. А ну, пошли.
Покопавшись в замочной скважине сначала зубочисткой, потом скрепкой и шилом перочинного ножа «Викторинокс», Ильгам открыл дверь и заглянул внутрь. И Витка заглянула. Мебели там было даже больше, чем могла вместить двухкомнатная квартира. В коридоре, что ли, шкафы стояли? Впрочем, прихожая просторная, и книжный шкаф, может, именно там и стоял. Свободное место на полу комнаты занимали туго свернутый грязно-розовый матрас, связки с пожелтевшими книгами и какие-то узлы.
– Ну, не Рио-де-Жанейро, – сказал Ильгам. – Но, если кто придет, будешь сидеть тут. Как мышка.
– Ильгам, – сказала Витка, – а ты ведь не всегда в ларьке торговал?
– Нет, конечно, – кивнул Ильгам. – Я метеоролог.
Он работал на небольшой метеорологической станции возле озера Севан, но, к сожалению, с армянской стороны. До событий в Карабахе это было обычным делом. Нет, армяне и до Карабаха были при памяти, на генетическом уровне помнили геноцид Османской империи и сильно имели в виду азербайджанцев, которые поддержали турок, за что и остались в составе мусульманского мира. Тем не менее в маленьком поселке возле озера Севан делить им, по большому счету, было нечего, и даже встречались смешанные браки. Но случился Карабах, и все пошло наперекосяк. Тогда только самоубийца не уехал в Азербайджан, причем не куда-нибудь, а в Баку, где работали гуманитарные миссии, и не дали бы пропасть с голоду, где была надежда найти работу. Надежда была. Работы не было. Не только на ниве метеорологии – никакой. Более шустрые соотечественники Ильгама заняли все ниши, и пока он, человек не очень решительный, раскачивался, пока за копейки продавал дом и имущество, спрос на рынке труда в Баку уже вдвое, втрое превышал предложение.
– И так далее, и так далее, – вздохнул Ильгам. – Долгая песня, джана. Сначала бизнес строил, потом потерял, затем все по новой начал и снова потерял. И палатку мою жгли, и цветочный павильон. Не везет. Сейчас работаю на хозяина – нормально, слушай. А там видно будет.
Витка сидела на туго свернутом матрасе тихо, как мышка, и прислушивалась к звукам за дверью. Никаких звуков не было. Совсем никаких. Может, на лестнице разговаривают?
Вдруг зазвонил телефон. Присутствие телефона в нынешнем ее жизненном пространстве вызывало у нее панический страх и тоску одновременно. Сила воли у нее была так себе. Вообще говоря – никакой силы воли не было. Рука тянулась к телефону первые дни постоянно, и Витка, сжавшись, отдергивала ее и повторяла себе, что нельзя звонить домой. Ни за что. Может, попросить сегодня Ильгама – пусть съездит к маминому дому? В конце концов, можно бросить записку в почтовый ящик, мол, я жива и все такое. Ну, что делать, в самом деле? Она должна стать бомжом, дворничихой, продавщицей мясопродуктов Останкинского мясокомбината в торговых рядах на Теплом Стане – чтобы как-то слиться, не выделяться. И можно будет когда-никогда из-за трансформаторной будки посмотреть, как мама ведет сонного Даника в школу, и как он загребает сапожками снег, и…
Витка вдруг поняла, что телефон продолжает звонить, но никто к нему не подходит. Почему Мэри не подходит к телефону? Приоткрыла дверь, посмотрела в щелочку и никого не увидела.
– Мэри! – позвала она. И боком, осторожно вышла за дверь.
Мэри нигде не было, в прихожей гулял сквознячок – входная дверь была открыта. Витка сделала еще шаг, и под ногой что-то захрустело и стало перекатываться – как будто она наступила на сухой горох. Нагнулась и подняла стеклянный шарик – круглый синий глазик. Глазик перекатывался по ее ладони и под любым углом смотрел удивленно. У Мэри браслет из таких шариков… смешная девчачья бижутерия… Господи, Мэри!
Она хотела крикнуть, но не смогла. Ни крикнуть, ни пошевелиться. И потом так и не поняла, то ли у нее голос пропал, то ли ей чем-то закрыли рот. Ее тело само по себе потеряло чувствительность от страха и отчаяния, или ей помогли замереть, умереть, провалиться, потерять сознание? А рядом кто-то сказал ей совсем обычным голосом с утешительной интонацией: «Ну, тихо, тихо, все».
Витка не могла видеть лежащую на площадке Мехрибан, и то, как ее занесли назад в квартиру, а потом вышли и захлопнули дверь. И когда Ильгам кричал, плакал и ломал дверь, была уже далеко. Но удивительная вещь: в тот момент, когда Мэри открыла глаза и достаточно осмысленно посмотрела на ошалевшего от ужаса отца, Витка тоже открыла глаза и увидела аквариум с золотой рыбкой в красной шапочке. Рыбка металась по периметру, тихо гудел компрессор, и на круглом столике возле кровати стояли большая бутылка «Перье» и высокий стакан.