Она чистила картошку и думала, что Лешка ей не верит. Ну не то чтобы не верит, а как бы не придает значения ее интуиции, которую, как все иррациональное, сложно объективировать, почти невозможно. И слов нет, и в некоторых случаях она, Иванна, в принципе против вербализации. Поэтому с ней и трудно. Вот Виктору с ней трудно. И Лешке трудно. Она же чувствует.
При этом, кажется, ей удалось передать Лешке главный смысл: случились два события – погибли два человека. По времени события сильно разнесены, а по смыслу как бы одно и то же. Что эти двое погибших узнали? Не знали, не знали, а потом вдруг узнали? Или поняли? Или что-то сделали? Или как раз не сделали? И кстати, понимает ли Лешка всю сложность ситуации, в которой он оказался?
– Иванна, – подал голос Алексей, который, по-видимому, последние десять минут читал ее мысли, но как-то задом наперед, – а тебе не кажется… только не обижайся… что мы занимаемся какой-то фигней?
Иванна резала хлеб. На его словах подняла голову и положила нож на стол.
– Временами кажется, – сказала она спокойно. – Временами даже думаю – сидела бы я в любимом Киеве или поехала бы в не менее любимый Крым, и мне решительно не было бы никакого дела до вопроса, где в это время находится Леша Виноградов. Ну да ты знаешь, что Саша тебе ничего не рассказал. А допускаешь ли ты такую смешную мысль, что у тех, кто убил его, может быть совершенно другое мнение? Удивительно, что они и тебя сразу не замочили. Правда странно. Наверное, сначала решили понять, что именно ты знаешь и с кем своим знанием делишься. А ты взял и исчез самым наглым образом! К твоему диагнозу о моей цветущей паранойе можешь добавить еще вот что. Случаи с Булатовой и Сашей теперь связаны не только двумя словами, произнесенными ими перед смертью. Возможно, они связаны, прямо или косвенно, с одним и тем же человеком. Или с его кругом. Или с результатами его деятельности. И это так невероятно, что я схожу с ума. Если Владимиров был знаком с Дедом… Булатова-то – конечно, была знакома с Дедом, причем находилась прямо внутри, так сказать, его проекта и замысла… Я не очень сентиментальный человек, но я выросла в мире, который создал Дед. И его наследство, гигантское по совокупной стоимости, не сравнимо с тем, что он для меня создал целый мир. Ну, не только для меня, конечно… И никого я не любила больше, чем его. Я же росла без родителей, знаешь… Извини.
Она ушла в «свою» комнату, легла на кровать, лежала на спине и смотрела в потолок мокрыми глазами. Слезы скапливались в уголках глаз и стекали по вискам, оставляя горячий след. Но ведь ничего же пока не произошло, ни о чем определенном не говорит текст, обнаруженный в ноутбуке, – коль скоро он уже существует в электронном виде, то теоретически мог бы прийти откуда угодно. Ни о чем не говорит вопрос Лешки о «фигне». Почему же так хреново вдруг стало?
Потому, что кончается на «у». Ничему нельзя придавать значение сверхценности – первое правило выживания слабого и зашуганного биоида в условиях полной неопределенности. Как только себе это позволил, где-то глубоко внутри поселяется страх потери. Страх страха. И другие его разновидности. А она сначала придала значение сверхценности Деду, а потом памяти о нем. Ну ладно, это объяснимо, на том бы и остановиться. Но тут появляется Леша, и она начинает придавать значение сверхценности ему и их отношениям. И снова попадается, увязает и очень плохо соображает.
Пришел Лешка, сел рядом. Задумчиво спросил:
– Ну, что мне с тобой делать? Побить, что ли?
– За что?
– Потому что на конкурсе дур ты бы заняла второе место.
– Я знаю эту шутку, – сказала Иванна. – Не смешно.
Деда она помнила кожей и обонянием, как помнят родного человека. Его руки пахли простым земляничным мылом. Всегда один и тот же слабый запах земляники. Лен его рубашки был мягким и теплым, подбородок – колючим. Дед не любил бритву, брился через два дня на третий, и чаще всего его худое лицо являло легкую небритость и сосредоточенность. Некоторым он казался желчным. Другие считали его непонятным и заумным. Были такие, которых раздражало, что Дед предельно серьезно относился к любому высказыванию любого человека – выслушивал, думал, отвечал, как будто человек не имел права нести чушь, не придавая значения и веса собственным словам. «Как это – сказал, чтобы что-нибудь сказать? – изумлялся Дед. – Так не бывает». Странный, замороченный, экстравагантный аристократ, который мог себе позволить жить в специфической реальности, где все было осмысленно и рационально, а если и иррационально – то хотя бы красиво или по-настоящему смешно.