Когда умерла Елена, Эккерт встретился с сыном. К тому времени Ираклий был на последнем курсе МГИМО, выглядел благополучным мажором и родного отца принял удивленно и настороженно. Но – не отказался от предложения работать у Эккерта и курировать международные контракты.
– Но случилось кое-что между ними, после чего Эккерт резко отодвинул сына от себя, – продолжал Генрик. – Перестал воспринимать. Вычеркнул из жизни. И впоследствии, несмотря на кровное родство, ни словом не упомянул его в завещании, сделав Иванну своей единственной наследницей.
Виктору стало не по себе. Может, это и есть то, чего боялась Иванна? Может быть, Ираклий, который, возможно, причастен к исчезновению девушки Витты, представляет реальную угрозу и для Иванны?
– Нет, – покачал головой Генрик, уловив его мысли, – с этой стороны Иванне ничего не грозит. Вообще ничего. У нее иммунитет. Ну что вы так смотрите? Неужели думаете, что Эккерт мог умереть и оставить Иванну без защиты?
Бедный Лихтциндер уже уморился подпирать собой косяк и присел на табуретку, закрыв корпусом дверь.
– Не понял, – удивился Виктор. – Объясните, что за защита такая. И заодно расскажите, что случилось между Эккертом и Ираклием.
– Вот тут у нас критическая точка, – мрачно произнес Генрик. – Ни на один из этих вопросов я отвечать не буду. Я связан словом, если вы, молодой человек, понимаете, что сие значит. Я Эккерту слово давал. Уж пусть лучше Иванна узнает, каким я на старости лет оказался говнюком, чем его нарушить… При желании можете меня убить.
– Господи, – вздохнул Виктор, – у меня уже голова от вас пухнет.
– И к тому же, – проигнорировал Морано его замечание, – это для вас сейчас не главное. Клянусь вам: это – не главное.
– Ну ладно, – согласился Виктор, – пока не главное. Так каким же говнюком вы оказались?
– Жадным говнюком. Мне предложили откат. В три миллиона долларов. И я согласился. Ну, не буду описывать вам мои низменные стариковские мотивы, мои слабости и душевные терзания. Пропустим их. Но если теперь Иванна перестанет мне доверять, она будет совершенно права.
– Подождите вы с Иванной, мы потом к этому вернемся. Ираклий вам откат предложил?
– Вот именно. Человек, о котором последние двадцать лет Эккерт и слышать не хотел. Он предложил мне откат в три миллиона за то, что я пролоббирую перед Иванной инвестицию в завод фармпрепаратов в Словакии.
– А зачем ему завод? – спросил Виктор. – Он же, насколько я знаю, занимается совсем другим. Каким-то там социальным проектированием.
– А вы напрасно с такой иронией… – вдруг нахмурился Генрик. – Социальное проектирование – чудовищно мощная штука. Но вопрос правильный. Я вот тоже все думаю – зачем ему завод?
* * *– Ты будешь смеяться, – сказала мне Иванна, – но я поняла, что нам надо в Москву. Нам надо к родителям Маши Булатовой. У нее что-то произошло в семье. И она что-то знала. За это ее и убили. Ничего, что я так туманно изъясняюсь? Мне очень не нравится, что ее и Александра Владимировича истории лежат по касательной к орбите Эккерта. Это меня пугает больше, чем страх смерти за неумеренное любопытство.
В Москве хлопьями падал снег. Настоящим счастьем было выйти на перрон из холодного плацкартного вагона, в который мы сели на станции Рузаевка. Не спасли нас и одеяла в количестве четырех штук, выданные сонной и нетрезвой проводницей, – Иванна проснулась без голоса и с болью в горле, у меня злостно заложило нос, нас обоих знобило, и чувствовали мы себя, как французы под Москвой. Потому что, и утром мы это честно признали, не нужно было отказываться от двух овечьих тулупчиков, которые Люба со Славой настойчиво пытались нам презентовать.
Мы долго отпивались кофе с молоком в каком-то ресторане поблизости от вокзала. После третьей чашки и, главное, после блинчиков с мясом за окном выглянуло солнце, и на душе стало веселее.
– Мама Маши, – сказала Иванна с набитым ртом (у нее уже прорезался голос), – работала в редакции «Литературной газеты». Даже если она там уже и не работает, даже если она, не дай бог, умерла, там ее должны помнить. В таких исторических коллективах всегда застревает пожизненно пара-тройка аксакалов, которые помнят Каверина и Симонова. Обещаю тебе.
В редакции «Литературки», казалось, остановилось время. В воздухе пахло куревом, французскими духами и тепленькими, свежей выпечки гранками, как будто – прямо из-под линотипа. Но, скорее, мое воображение просто подсунуло мне обонятельные ассоциации – в нашем мире больше нет линотипов, они ушли в прошлое, куда-то к динозаврам, на которых были похожи внешне.