Иванна со всех сторон рассматривала свой тост с таким лицом, как будто пыталась вспомнить о его предназначении. Зачем-то посмотрела сквозь него на свет. Спохватилась и положила на тарелочку.
– Как вы думаете, – спросила она, продолжая гипнотизировать кусочек жареного хлеба, – почему Маша выбрала именно тот монастырь? Она что, и раньше была католичкой? Мне в свое время как-то не удалось поговорить с ней на эту тему.
– Гена ее туда с собой брал однажды. Раньше, где-то на ее первом курсе. Там ей все очень понравилось, и люди, и природа. Ну да, дочка была склонна ко всему такому… Она была очень романтичной, наша Машка. Но стеснялась этого и старалась выглядеть твердой, рациональной.
– А зачем, – напряглась Иванна, – туда ездил ваш муж?
– Его пригласили. Он дружил с немецким бароном, с очаровательным Густавом Эккертом. Может быть, они даже были партнерами по бизнесу, но тут ничего определенного я сказать не могу. Муж со мной не делился… Что с вами?
Мгновенно побледневшая Иванна с закрытыми глазами сползала с дивана на ковер. Я успел подхватить ее под руки, но единственное, что смог сделать, это уложить ее на пол – медленно, так, чтобы она не ударилась головой.
– У нее что, обморок? – растерянно спросила Анна Карловна. – Танюлик, лед и нашатырь тащи! Быстро! Что с ней? – Женщина вопросительно посмотрела на меня. – Она не беременна?
– Возможно, – кивнул я, преодолевая внезапно возникшее сильное головокружение. – Возможно.
Нашатыря в доме не оказалось, Танюлик принесла лед и уксус.
– Не надо… – Иванна открыла глаза. – Извините меня. Понимаете, у меня дистония… Леша, дай руку.
Она села, прислонилась спиной к моей груди, и я обнял ее обеими руками. Я дышал ей в теплый затылок, ее мягкие волосы пахли молоком и медом, и мне хотелось плакать.
Анна Карловна смотрела на нас во все глаза.
– Если вы можете вспомнить что-то еще… – прошептала Иванна. У нее снова сел голос.
– У меня есть письмо от Машки, – осторожно ответила женщина. – Я его приготовила.
Затем ушла в соседнюю комнату и вернулась с листом почтовой бумаги. В левом верхнем его углу имелись картинка с морским пейзажем и подпись под ней «Саки – город-курорт».
– Там у нее несколько слов об отце, – пояснила Анна Карловна. – Я отметила маркером…
«Незадолго до смерти папа мне говорил, что самый страшный грех, в который может впасть богатый и успешный человек, – это грех идеализма, – твердым крупным почерком писала Маша Булатова. – Что нельзя играть и строить гигантские спекуляции на тайном желании сорокалетнего мужика переделать мир и влиять на процессы. И что благими намерениями вымощена дорога в ад. Я, кажется, поняла. Мне тут нужно кое с кем поговорить».
– Можно от вас позвонить? – спросила Иванна.
Анна Карловна удивленно посмотрела на нас. Наверное, теперь, когда мобильные телефоны имеют даже дети, просьба прозвучала странно. Я тоскливо подумал о наших снулых трубках на дне моего рюкзака.
– Да, конечно, – очнулась она, легко подбежала к белому пузатому комоду и принесла оттуда трубку радиотелефона.
А я про себя усмехнулся: если и я буду так двигаться после шестидесяти, то можно считать, что жизнь удалась.
Иванна позвонила Юсе.
Феерическая женщина Юля Гольдштейн примчалась через полчаса, напугав Анну Карловну своей экспрессивностью и алой шубой. Она честно старалась держаться в рамках нормативного русского с небольшой примесью самой общеупотребимой латыни, расцеловала Иванну и меня и потащила нас в лифт.
– Вы звоните, – попросила Анна Карловна, стоя в дверях. – Я уже несколько лет ни с кем не говорила о них, о моих… о Маше с Геной.
– Вы уж извините нас, – оглянулась Иванна.
– Нет, я имела в виду… Спасибо.
– А мамахен в санатории, – мстительно сообщила Юська, включая зажигание. – И жрать в доме нечего. Но коньяк есть.
– Я не буду коньяк. – Иванна была мрачной и смотрела исподлобья.