Иванна подняла на него глаза, которые за последние дни как-то посветлели до орехового оттенка, перестали быть темно-карими, отчего ее взгляд стал прозрачным и растерянным.
– Нет ни одного места, куда мне следует возвращаться, – глухо обронила она. – Только назад в Мордовию. Или можно в космос куда-нибудь улететь.
– Я приеду завтра, – беспомощно повторил Виктор, потому что не знал, что еще сказать.
Присутствие Леши, который стоял рядом, засунув руки в карманы рыжей вельветовой куртки, и хмуро смотрел куда-то в сторону, поверх голов, странным образом смущало его. В их сложном, болезненном дуэте с Иванной молодой человек был случайным, лишним, он как бы разрушал и без того хромую композицию, и Виктор тоскливо признавался себе, что теперь, наверное, так будет всегда.
«Иванна его любит, что ли? – думал он, глядя сквозь стекло, как они удаляются к выходу на летное поле. – Неизвестно. Про нее никогда ничего не известно. Известно только одно – она не любит меня».
– Ну, ты мне можешь хоть раз внятно объяснить, что ты в ней нашел? – В половине второго ночи Лихтциндер спровадил свирепо зевающую Лильку в спальню и решил поговорить о вечном.
– Иди ты в жопу, – предложил ему Виктор. – Психотерапевт хренов.
– Витенька, я не понимаю. – Илья сосредоточился, примерился, решительно нахмурился и опрокинул коньяк одним махом. – Ты же умный и о-очень взрослый мальчик. У тебя уже внуки скоро могут быть, если твоя Настена перестанет валять дурака. Правда, что ты в ней нашел? Мрачная, депрессивная и фригидная девица. Ну ладно, не сверкай на меня глазом, насчет фригидности я не уверен, но впечатление она производит именно такое. Синий чулок. Биоробот. Обнять и плакать.
– Я не буду тебя бить, – твердо сказал Виктор. – Но только потому, что поздно уже и Лилька проснется и расстроится. Не провоцируй меня.
Спустя пару месяцев после этого ночного разговора на московской кухне, а именно в середине темного месяца февраля Виктор в полусне варил кофе. Окончательно он проснулся после третьей чашки и подумал, что Лихтциндер был по крайней мере прав в одном – статус дедушки у него появится в ближайшие две недели. И к тому же его скрытная Настена решила стать матерью-одиночкой, потому что мальчик-программист в качестве мужа ее решительно не устроил. И поэтому Виктор, вероятно, должен привыкать к роли кормящего деда. Он и привыкает – закупает пеленки-распашонки, оборудует детскую. А вчера купил кроватку с космическим дизайном и дистанционкой для регулирования высоты полога. Еще кроватка поет колыбельные, рассказывает сказки и изображает шум волны и щебет птиц. В общем, что-то невероятное.
Вечером он клеил обои в детской и поймал себя на мысли, что отчаянно сублимирует, потому что его подсознание предлагает ему иллюзию за иллюзией, и ему снятся сны, в которых у них с Иванной рождается сын. Он все рождается и рождается – каждую ночь, а потом Виктор просыпается и вспоминает, что на самом деле у него будет внук. И это замечательно – внук. Настоящий, маленький, родной. Потом с ним можно будет играть в шахматы и ходить в походы. И делать еще кучу всяких веселых и важных вещей. И наконец в его жизни появится смысл.
* * *– Санда, ты что сейчас делаешь? – спросил Давор.
– Валяюсь.
Голос Санды был сонный и теплый, и Давор непроизвольно коснулся губами трубки. И почувствовал разочарование от того, что не может прямо сейчас поцеловать жену, а может только поцеловать ее голос в телефоне.
– А ко мне Доминика приедет, – сообщила Санда. – Через час. Будем делать коктейли и готовить паэлью. Ты же знаешь, как я люблю Доминику!
«Черт, все испортила, – с досадой подумал Давор. – Издевается. Потому что отлично знает, как я не люблю Доминику».
Доминика была однокурсницей, а также вечной и фактически единственной подругой Санды. Давор ее терпеть не мог и всегда страшно тяготился ее присутствием – она была шумной, какой-то избыточно яркой, непрерывно ржала, обожала Санду и упорно смотрела сквозь него. При каждой встрече две женщины создавали герметичный кокон и бурно общались, а Давор чувствовал себя вынесенным за скобки. Ревновал, одним словом. Вот и славно, что Доминика приезжает, когда его нет дома. Замечательно. Это маленькая месть Санды за то, что он уехал.
– Значит, ты не скучаешь, – отметил он.
– Уже нет, папа.
– Как жаль. Может быть, я хочу, чтобы ты скучала.
– Нет, ну какие же вы, мужики, свиньи! – оживилась Санда, и ее голос заметно окреп.
«Готовится к встрече с подругой, – усмехнулся про себя Давор. – Настраивается на волну».
– Ладно, передай привет своей феминистке.