– Она милая и славная!
– Она крокодил. Я тебе позвонил, чтобы сказать что-нибудь хорошее, но теперь забыл что.
– Ты уже определился, с кем пойдешь в ресторан? – спросила мстительная Санда.
– Конечно. В первую очередь. А какие они красавицы, эти киевлянки! Я тебе не говорил?
Санда помолчала. Видимо, перспектива общения с Доминикой стала казаться ей менее привлекательной. Ну, Давор точно знал, что делал. Стаж семейной жизни у них все-таки был солидным.
– Да ладно тебе, Санда, – улыбнулся Давор трубке. – Я лежу на необъятной кровати в королевском люксе гостиницы и чувствую себя на ней, как в пустыне. Представляешь, у нее даже есть что-то вроде балдахина…
– У кого?
– У кровати. А ты что подумала? Нет, Санда, я совершенно один. Ну, не один, а со стаканом виски, что усиливает и выгодно подчеркивает мое одиночество. Я даже с молодняком своим в ресторан не пошел. И самое интересное – ты же знаешь, что это правда.
* * *В конце ноября, то есть совсем недавно, мы с Иванной возвращались из Москвы в Киев. Я вот теперь думаю – именно там, в самолете, возникла эта мысль или после, у меня дома, между сном и явью, когда мы в течение полутора суток только и делали, что засыпали и просыпались – пили мате и вермут, тихо разговаривали в темноте и снова засыпали? Иванна ни на что не жаловалась, но когда держала чашку, ее руки дрожали, и я на всякий случай сопровождал ее в туалет и обратно, прислушивался к ее дыханию и сердцебиению, ходил за ней по квартире как привязанный. Изо всех сил пытался быть родной матерью.
– Прекрати, Лешка, – наконец попросила она, – я живая и здоровая, и вообще я очень тренированный боец. Восстанавливаюсь быстро.
– Ну да… – сказал я. А что я мог еще сказать?
Тренированный боец засыпал, обняв подушку, и я пристраивал на компьютерном столике свой калебас. Выбор мате был сознательным – это горький и трезвый напиток. Хотя Кортасар, возможно, со мной не согласился бы. Но мы не латиноамериканцы, у нас, славян, своя органолептика.
Так когда же, черт побери, возникла эта мысль? Мысль о городе. Примитивная, надо сказать, она прямо следовала из слов Смотрящих-на-Танец. «Тени святых в лабиринте», – сказали женщины. Это Лаврские пещеры. Или Антониевы пещеры. Киев или Чернигов. Два древних города, две христианские святыни, в солнечный день слепит от куполов. В Киеве мы живем, и я родился здесь, а Иванна и Сашка Владимиров родились в Чернигове. Важно или нет – то, что они оба из одного города и оба в большей или меньшей степени связаны с Густавом Эккертом и с мутной историей с проектированием?
В этой истории я, по большому счету, как не понимал ничего, так и не понимаю. Я вообще эту ситуацию не понимаю – я ее проживаю. Смотрю на спящую Иванну и готов немедленно поверить в то, что она явилась с другой планеты. Или в то, что Эккерт собственноручно вырастил ее в пробирке в одной из монастырских лабораторий. И теперь я должен оберегать ее как редкое и удивительное, единственное в своем роде существо. Вот такая сумятица происходит у меня в голове. А потом я бужу Иванну и спрашиваю, почему ее бабушка, царство ей небесное, выбрала для своей единственной внучки школу Эккерта, как она вообще узнала о школе, почему отправила ее, Иванну, за тридевять земель и отдала совершенно незнакомым людям. И была ли бабушка?
– Была, – сердито отвечает сонная Иванна. – Очень любимая бабушка. Она меня растила и воспитывала.
– А потом вдруг взяла и отвезла черт знает куда.
– В очень хорошее место отвезла. Возможно, в лучшее место в мире.
Теперь сержусь я. Я понимаю, что Иванна за это готова поставить своей бабушке золотой памятник – в полный рост, в натуральную величину, на главной площади страны. Но я, тупой, не могу понять мотива бабушки. Как можно отпустить от себя маленькую девочку, внучку, к тому же сироту?
– О школе ей кто-то из знакомых рассказал, – хмуро произнесла Иванна. – Наверное. Я не знаю. – Ей явно не нравится разговор. – Ты меня запутал. – Иванна кутается в плед и смотрит в сторону окна. За окном медленно проявляется зимнее утро. – Может быть, конечно, если бы мне было плохо там, куда она меня отвезла, я бы задавала себе этот вопрос. Но мне было очень хорошо, и я такого вопроса не задавала себе никогда.
– Просто мне кажется это странным, – говорю я ей и целую ее плечо, с которого сполз плед. – Есть тут какая-то тайна.
– Ты романтик. – Иванна натягивает плед на плечо, пресекая мои дальнейшие поползновения. – Ты романтик, потому что писатель. К тому же ты пишешь детективы. Поэтому ищешь таинственное там, где его нет. А в это время какие-то дядьки делают какие-то изощренные и совершенно непредсказуемые вещи. Вот что и странно, и по-настоящему страшно.