Его идеи о поощрении армии надо было обсудить и уже начать действия в этом направлении — долго тянуть с этим было никак нельзя, ибо далеко не все в армии были довольны происходящим, а ещё больше будут недовольны дальнейшими изменениями. В части же управления территориями, по его мнению, никаких радикальных шагов делать сейчас просто невозможно, ибо вызовет масштабные бунты, которые для нас недопустимы.
Что же, это совпадало с моими мыслями. Даже Малороссия сегодня была фактически другая страна, и в этом мы были виноваты исключительно сами. Мы много лет занимались делами воинскими, пренебрегая гражданским управлением. Мы наслаждались победами, а в административные вопросы толком не вникали, позволяя местным нобилям жить практически отдельно от всей страны и наслаждаться, возникшими от такого положения дел, преференциями. Да, вопрос был сложный, но не настолько, чтобы создавать здесь хаос, лишь бы не решать его.
Итак, очевидно, что мы не могли сейчас решительно интегрировать Малороссию в империю, а значит и со степными территориями и Молдавией тоже вопрос просто не решался. Однако у фельдмаршала был план, и теперь нам требовалось его совместно разложить по полочкам и начать реализовывать.
Я привлёк для этого Теплова, который был сведущ в делах малороссийских, для него это было любимое дитя, и он умел отлично переводить мысли в конкретные планы и документы. Мы составили план изменений Малороссии и Новых земель на восемь лет. Мы считали, что так было нужно. Маме даже не пришлось что-то доказывать — она согласилась.
И уже после всего этого Румянцев снова попросил аудиенции и наконец, попросил меня вмешаться в судьбу своих сыновей.
— Ваше Императорское Высочество, я прошу Вас облегчить страдания детей моих и меня старого! Недостойны они, но всё-таки — они дети мои! — обижать фельдмаршала я никак не мог, но и прощать бунтовщиков тоже было никак не возможно.
— Пётр Александрович! Как вы думаете, я уважаю Вас? Считаете ли Вы себя другом и единомышленником моим?
— Я счастлив, Ваше Императорское Высочество, что мне дарована привилегия, считать себя Вашим другом. Вы не раз и словами и действиями своими показывали мне это!
— Верите ли Вы мне, Пётр Александрович, что мне очень больно содержать детей Ваших в крепости?
— Безусловно, верю, Ваше Императорское Высочество! Но моя боль, боль отца значительно…
— Неужели Вы думаете, драгоценный мой Пётр Александрович, что они не дети мои?! Поверьте мне, Пётр Александрович, все подданные империи Российской — дети мои! И ко всем им я отношусь с любовью поистине отеческой и заботой родительской! И мне больно вдвойне, что дети Ваши, человека мною любимого и уважаемого, оказались в такой мерзкой истории! — я произнёс всё это с искренним надрывом и вынужден был остановиться и выпить воды, чтобы успокоиться.
— Давайте без обиняков, Пётр Александрович! Вы понимаете, что я очень хочу простить их, но как это отразится на других моих подданных? Не примут ли они это за знак слабости и дозволенности преступлений? Где же закон тут? Одно самодурство… Как они мне верить будут дальше? Да и Вам тоже…
— Я не знаю Павел Петрович! Не знаю… Но прошу! Нету у меня больше никого, кто род мой продолжит и старость мою поддержит!
— По́лно, душа моя, по́лно! Неужто Вы думаете, что я не понимаю сложности положения? Но в любом случае будьте уверены, что уж старость-то ваша не пройдёт без моей личной поддержки! — я расхаживал по кабинету, заложив руки за спину и низко склонив голову. — Пётр Александрович! Я должен их наказать! Должен! Закон и справедливость должны торжествовать в государстве нашем! Поверьте мне, Пётр Александрович, что наказание будет суровым, но справедливым! Они ведь не участвовали в убийствах и не призывали к бунту своих подчинённых! Так что казни не будет! Каторги тоже! Да, они будут наказаны! Но я надеюсь, что обида за это не ляжет тяжким грузом на нашу дружбу и их верность в будущем!
— Но что грозит крови моей, Ваше Императорское Высочество? — молил меня страдающий фельдмаршал.
— Подождите немного, Пётр Александрович! — попросил я его в ответ, — Я ещё подумаю над наказанием, но пока мыслю направить их в провинции наши восточные для службы государственной. Пусть там они докажут способности свои и верность свою!
— Благодарю Вас, Ваше Императорское Высочество!
— Только прошу Вас, не оглашать всё сказанное здесь до поры официальной публикации! Всем участникам заговора, вольным и невольным, наказание будет объявлено одновременно! И публично! Успокойте супругу Вашу, но прошу, не сообщайте пока даже ей моё решение. Дети же Ваши пока посидят в крепости! Пусть почувствуют наказание за глупость свою, дабы впредь в таком деле не участвовали, ни по наивности юности, ни под влиянием людей других, даже ими уважаемыми и любимыми в будущем!