Голос девушки стал низким и ядовитым. Впервые с тех пор, как все началось, Итачи чувствует, как сжимается горло, он ненавидит это. — Прекрати, — парень говорит грубее, чем когда-либо с ней. — Я не буду…
— Ты не убьешь меня? — Тихо, с горечью спрашивает Изуми. — Ты не хочешь меня убивать. Точно так же, как не хочешь убивать свою мать, или отца, или Саске, или кого-либо еще, но… Ты можешь спасти только Саске, Итачи. Ты собираешься спасти младшего брата и скормить ему ложь. Он вырастет, и это разрушит его изнутри. Остальным из нас повезет больше.
Итачи хочет сказать, чтобы она этого не говорила, хочет сказать, что они могут найти способ инсценировать ее смерть. Они могут покинуть деревню вместе, попытаться убежать от кошмара, которым были последние месяцы и которым станет будущее.
Он не может.
Изуми наблюдает за его мучениями, смаргивая слезы и снова обняв его за плечи. — Я люблю тебя, — выдыхает девушка. Правда последних пятнадцати лет, наконец, проявляется в мягких словах, приглушенных жестким металлом униформы Анбу. — Пожалуйста, помоги мне сделать это.
Итачи отказывается. В ту ночь и все последующие.
— Мангекьё тебе все равно понадобится, — указывает Изуми, срывая лепестки с цветка и бросая их в реку, один за другим. Они становятся кроваво-красными на фоне темной воды. Девушка более отстраненная, более замкнутая, чем когда-либо прежде. Сейчас она больше похожа на куноичи, которую клан всегда хотел видеть. — Старейшины действительно приказали тебе… изменить свое поведение, да? Вызвать подозрения, чтобы все было немного более… — она отводит взгляд, усиленно моргая, — …правдоподобно, когда это произойдет? И что может бросить на тебя тень больше, чем… это?
Итачи пытался игнорировать ее последние полчаса, но вынужденно наклонил голову на долю дюйма. — Да.
Изуми берет его руку в свою, переплетая их пальцы. На самую короткую долю секунды призрак обычного юмора возвращается. — Таким образом, ты убьешь двух зайцев одним выстрелом.
Он отстраняется от нее.
— Неужели старейшины клана действительно должны поверить, что я убью тебя, из всех людей? — Огрызается парень — на самом деле огрызается, как делал это только однажды раньше — на Изуми, на следующий день после ее заявления. — Твоя логика жалка…
Куноичи бросает на него уничтожающий взгляд, поджимая под себя колени в почти скромной манере. — На сегодняшней встрече они сказали мне присматривать за тобой, понимаешь? А это значит, что твои небольшие изменения в поведении не останутся незамеченными. И, — девушка слегка ухмыляется, — они знают, что, несмотря на это, мы все еще друзья.
Итачи моргает, пораженный внезапной сменой темы, Изуми прислоняется к нему. — Ты вундеркинд, — тихо говорит девушка. — Вундеркинд, который, по слухам, постепенно становится неуравновешенным. Который избегает общества всех остальных, кроме своей любимой ближайшей семьи… и своей дорогой кузины Изуми.
Учиха знает, к чему она клонит, и почти незаметно напрягается, но тем не менее куноичи продолжает говорить. — Представь свою реакцию, если бы ты узнал, что твой самый близкий и надежный друг продавал твои секреты старейшинам клана, — голос Изуми стал еще мягче, звуча гораздо отдаленнее. — Ты бы, наверное, сорвался. Убил в отместку… предположительно. — Она делает паузу, опустив босую ногу в быстрое течение реки Накано. — Это может быть утопление. А можно даже выдать за самоубийство. — Девушка позволила себе легкую ироничную ухмылку. — Твоя вина, конечно, никогда не будет доказана. В любом случае, ты получил бы Мангекьё, что говорит само за себя. Конечно, они заметят. Это заставило бы остальных членов клана перешептываться. И… основательно подготовься для роли, которую собираешься сыграть.
Итачи закрывает глаза. Изуми говорит о самоубийстве, но иногда ему кажется, что это он хочет совершить подобное. Перестать дышать, остановить биение сердца, перестать существовать…
— Твоя логика жалка, — повторяет он настолько ровным тоном, насколько может, но пальцы девушки сжимаются вокруг его пальцев. Ее логика совершенна, и они оба это знают.
За несколько месяцев они прошли путь от почти легкомысленных разговоров о вещах, держась за руки и обмениваясь невинными (и не очень невинными) поцелуями на лугу, до коленопреклонения на берегу реки Накано и планирования преждевременной кончины Изуми, как будто это не более чем сюжетный ход в ужасающе гротескной пьесе. Итачи ненавидит происходящее.
— Моя предсмертная записка, — однажды вечером сообщает куноичи, протягивая ему листок. Буквы написаны зеленой ручкой на бумаге, которая настолько выцвела, что почти прозрачна. Несмотря на миллионы зверств, которые он видел и совершил, Итачи практически отшатывается. — Имею в виду используй шаринган, чтобы скопировать мой почерк и набросать настоящую… В любом случае, именно это они и заподозрят.
Улыбка Изуми не касается глаз, когда она кладет сложенный лист бумаги рядом с ним. Впервые за долгое время Итачи берет ее за руку.
Как ни удивительно, именно он поднимает этот вопрос, как только становится очевидным, что Изуми даже не думала шутить.
— Как ты это сделаешь? — Шиноби не может заставить себя посмотреть на нее. Двенадцатое октября подкрадывается все ближе и ближе. Сейчас первая неделя сентября, а Итачи уже невольно уходит в себя, сосредотачиваясь на том, чтобы провести каждый момент с матерью, отцом, маленьким Саске и, конечно же, Изуми, пока еще может. Потому что это станет невозможным, после того, как она… Парень с поразительной ясностью знает, что семья поддержит его, но они не смогут избавиться от неуловимых остатков подозрений. Ничто никогда не будет прежним.
Она молчит несколько долгих мгновений. — Не знаю, — наконец признается девушка. — Я думала об этом прошлой ночью. Может быть, точки давления. Или один импульс чакры к сердцу должен сработать.
Изуми достает из кармана потрепанную диаграмму точек человеческого давления. Никому из них это не нужно, но они расстилают его на земле и смотрят на нее сверху вниз. Итачи смотрит на человека, старательно нарисованного красными чернилами на бумаге, каждая смертельная точка обведена черной ручкой. Он не может представить подругу на его месте. Слишком сильно ударяя по основанию ее шеи или солнечному сплетению, надавливая на виски, прикладывая руку к груди и посылая один-единственный холодный импульс чакры прямо из его ладони в ее сердце…
У них осталась ровно одна неделя.
Итачи притягивает ее в свои объятия, внезапно и бесцеремонно, из-за чего она визжит и сминает карту под коленями. Это, вероятно, самая нехарактерная вещь, которую он когда-либо позволял себе. Изуми смотрит на него в замешательстве, но парень лишь немного наклоняет голову, так что его нос касается ее щеки, а длинные пряди его волос щекочут ее ухо. — Давай не будем говорить об этом, — предлагает Учиха голосом грубее, чем обычно.
Прозвучало настолько близко к мольбе, что Изуми в молчаливом согласии прижимается губами к его губам.
Они не говорили об этом всю прошлую неделю.
Почва под их коленями влажная. В воздухе пахнет листьями, превращающимися из зеленых в золотые. Солнце только что село. Река, как обычно, бушует рядом. Все было спланировано и организовано. Изуми одета в свой обычный наряд из простой черной футболки и короткой юбки песочного цвета, а Итачи одет в униформу Анбу и красный шарф, который она купила ему так давно. Они стоят на коленях друг напротив друга, держась за руки, как будто это какая-то извращенная брачная церемония.
Оба пытаются притвориться, что не впиваются друг в друга глазами, зная, что это последний раз, последняя ночь. Наконец, Изуми слегка наклоняет голову, из-за чего волосы падают на глаза. — Готов? — Тихо спрашивает она.
— Нет, — бормочет Итачи в ответ.