Я брожу по древнему Тырнову под люминесцентными бессонными фонарями и думаю о штабс-капитане Русанове и врангелевских солдатах, интернированных в Болгарии в двадцатом году. И они передвигались на запад и восток, как камни.
Гремит поезд, прорезая тоннели тырновских холмов. Спит колыбель трех болгарских царств в люминесцентном холодном пожаре. Прекрасна Болгария осенью: ее рыжие, лиловые, красные леса на склонах гор, холодеющие приморские пески Варны, Солнечного берега, Несебра, Бургаса…
При турках болгарам запрещалось строить высокие храмы — они не должны были подниматься над мечетями. Чтобы сохранить величие, православные церкви уходили под землю, и здесь таились очаги политического сопротивления.
Шипка, Плевен, Пловдив, где ныне высится гигант из светлого камня — советский воин-освободитель; его называют тут Алешей. «Пойдем вечером к Алеше», — говорят влюбленные.
Янко Янков везет нас в монастырь под Пловдивом. Я еще не знаю, что встречусь сегодня с вариантом судьбы моего штабс-капитана Русанова.
Монастырь, окруженный виноградниками, менее всего похож на суровую обитель скорби и заговоров. Его песочно-розовые стены увиты ползучими растениями. В приветливой глубине внутренних двориков стоят фруктовые деревья. Навстречу нам выходит старый высокий монах с усталым лицом в мелких морщинах, глядит на нас одним-единственным зрячим умным глазом — второй заплыл. Монах смущен присутствием женщины: на нем засаленная ряса, он должен переодеться — и поэтому, извинившись, поспешно исчезает. «Это настоятель», — говорит Янко Янков.
Возвращается настоятель в свежей черной монашеской одежде и предлагает нам осмотреть монастырь, предупредив, однако, что кельи показать не сможет. Миновав темную, прохладную и пустую в этот чае трапезную с деревянными скамьями вдоль длинного некрашеного стола и бегло осмотрев какие-то хозяйственные помещения, мы снова очутились среди груш и яблонь, освещенных осенним солнцем, а затем вслед за настоятелем вошли в маленькую церковь. Здесь было светло и чисто и пахло лаками. Давая краткие пояснения, отчужденно стоя позади нас, настоятель показывал развешанную в глубине ниш и алтаря духовную живопись. Это были странные иконы, точнее сказать, картины со страдальческими и печальными, глубоко человечными ликами святых. Тамара Федоровна была любезно восхищена, удивлялась, что так хорошо сохранилась свежесть красок. Живой единственный глаз настоятеля засветился, вспыхнул, однако тотчас серое, пыльное, как у птицы, веко прикрыло его. Но с этой минуты настоятель обращался только к моей спутнице, все более ощущая в ней женщину, при этом оценившую нечто для него бесконечно существенное. Макарова поинтересовалась, в чем секрет старых лаков, не подвластных времени.
— Лаки приготовляю я сам, — наклонив старое лицо, сказал настоятель. — А секрет храню.
Выяснилось вскоре, что большинство картин и фресок написаны самим настоятелем. Единственный его глаз глядел на Тамару Федоровну с тоской, и непостижимыми для меня суровой проницательностью и мольбой, и сознанием, что эта привлекательная женщина и все мы принадлежим недоступному для него миру. Я спросил, видел ли настоятель когда-нибудь Тамару Макарову в кино. Он отрицательно покачал головой и опять заговорил о своих церковных картинах и о том, что он вложил в них скорбные испытания своей жизни. Я заметил, что у него отличный, чуть старомодный петербургский слог и выговор.
— Я родился в Петербурге, — обратил ко мне настоятель свое худое, серое лицо. — Русский дворянин… До штабс-капитана дослужился еще в русско-германскую… Был в плену… Служил Деникину, потом Врангелю… При бегстве из Крыма вот… глаз потерял…
Я жадно расспрашивал монаха о его дальнейшей судьбе, о пострижении. Потом сказал:
— Вот вы прожили бурную жизнь… Не тесно, не скучно вам тут?
Он поглядел на меня пристально и тихо, с убеждением произнес:
— Здесь покой.
Я спросил, много ли под его духовным началом монахов.
Он молчал, колеблясь. Наконец решился:
— Семнадцать. Да, всего семнадцать… Старики умирают. А молодежь идет к нам заработать… временно смиряя себя… У нас большой доход — виноградники. Государство разрешает монастырям держать и наемных работников…