На основе различных свидетельств я предоставил себе частную встречу Чичерина с Ллойд-Джорджем в Порто-фино примерно так…
Английский премьер в накидке с двойным верхом, шляпу держит в руке, средиземноморский ветерок шевелит его длинные седые волосы. Еще прохладно. Чичерин тоже в пальто. Они поглядывают друг на друга с иронией.
— В качестве собеседников за столом конференции, — говорит Чичерин, — мы уже знакомы. Но, следуя вашей метафоре, господин премьер-министр, мы пассажиры одного корабля… и должны лучше узнать друг друга.
— Разумеется, превосходная мысль. Наш корабль еще долго будут трепать волны, и вы правы, лучше потолковать на суше. — Ллойд-Джордж берет Чичерина под руку, продолжает с веселой таинственностью: — Вокруг каждого англичанина слишком много воды…
— Я хорошо знаю вашу страну, — усмехается Чичерин.
— Вы бывали в Англии?
— Я сидел в английской тюрьме… что вам, вероятно, известно.
— В английской тюрьме?! Какое же вы совершили преступление, господип народный комиссар?
— Тяжкое.
— Именно?
— Я агитировал за мир во время войны. И был интернирован.
— Агитировать за мир во время мира, — Ллойд-Джордж улыбнулся, — гораздо опасней, уверяю вас, я это испытал на себе.
Чичерин сидит в плетеном кресле под пинией, а английский премьер сам с собой играет в крокет.
— А не сочли бы вы разумным, господин народный комиссар, обсудить наши проблемы на закрытом заседании, без назойливого внимания прессы и пустой болтовни? Я совершенно убежден, что мы оба заинтересованы в успехе конференции, но французам… нужен стимул.
— «Стимул» по-гречески значит — короткий острый тычок для погонки быков, — замечает Чичерин.
— Этот простой и радикальный инструмент может оказать самое благоприятное действие… и не только на Луи Барту.
О совещании у Ллойд-Джорджа на вилле «Альбертис» мне рассказал Борис Ефимович Штейн. Делегаты России, Англии, Франции, Италии и Бельгии совещались в кабинете на втором этаже. Луи Барту горячился:
— Нет, мы не можем говорить о мире и торговле с государством, которое не уважает собственности и обязательств своих предшественников.
— Долги сделали царь и Керенский, — возражает Литвинов.
— Тем, кто дал деньги, от этого не легче, — ворчит Барту.
— Но Россия пережила революцию, — говорит Красин, — величайшую революцию.
— За исключением революции господина Барту, — улыбнулся Ллойд-Джордж, — которая совершилась сто лет назад.
— Ну, вы бы помолчали, — раздраженно отвечает французский делегат. — У каждого из нас была своя революция.
Неожиданно Чичерин спрашивает:
— А разве Франция не сказала в 1792 году, что «суверенитет народов не связан с договорами тиранов»? Разве Франция не разорвала обязательств старого режима за границей и не отказалась платить долги?
— Не тратьте напрасных усилий, господин народный комиссар. — Барту усаживается за стол и говорит: — Вчера вам вручен меморандум экспертов, который подтверждает необходимость уплаты и намечает, и очень детально, круг гарантий для русских и иностранных собственников и собственности в широком смысле слова на будущее…
Чичерин насмешливо:
— Например, отмену монополии внешней торговли и превращение Советской России в данника европейского капитала? Вы превосходно понимаете, что мы никогда на это не пойдем.
— Короче, — прерывает Барту, — вы должны нам восемнадцать миллиардов, и давайте говорить о том, как и когда вы их заплатите.
Чичерин сказал:
— В таком случае, господа, я буду просить вас ознакомиться с нашими контрпретензиями.
— Отказываюсь понимать! — крикнул Барту.
— Претензии России к государствам, ответственным за интервенцию и блокаду, разнесены по четырем категориям. К первой относятся бесспорные цифры ущерба от прямых военных разрушений и похищенного у нас золота, всего двенадцать миллиардов двести тринадцать тысяч. Ко второй категории — ущерб от дезорганизации транспорта и стоимость содержания жертв гражданской войны. К третьей — убытки от вынужденного сокращения производства в промышленности и сельском хозяйстве.
— Назовите общую сумму ваших контрпретензий, — говорит Ллойд-Джордж.