Познакомил меня Маршак и еще с одним студентом, хорошо знавшим русский язык. В оливковой шляпе, купленной в Лондоне, напоминающей котелок, в ярко-клетчатом узком пиджаке и таких же брюках, со складным зонтиком в руке, Айзик походил на африканского Пиквика. У него было курносое доброе лицо, широкогубая улыбка и насмешливо-восторженные глаза молодого, но искушенного правоведа. Он учился на юридическом и выражался торжественно и церемонно, округлыми фразами. Однажды возле метро «Академическая» юный хулиган оскорбил его спутницу, русскую студентку. Айзик подошел к обидчику и сказал:
— Извините, молодой человек, но ваше поведение решительно не соответствует моральным принципам и национальной концепции вашего государства. Надеюсь, вы это понимаете и извинитесь перед дамой.
— Иди ты… знаешь куда? — огрызнулся хулиган.
В этот момент хлынул дождь. Айзик раскрыл зонт над головой спутницы и, обращаясь к юному хаму, заявил:
— В таком случае я вынужден разрешить наш спор с помощью закона. Подержите, пожалуйста, зонтик, а я сейчас приведу представителя власти.
И он отправился за милиционером, а растерявшийся хулиган остался под зонтом наедине с оскорбленной им студенткой — она хохотала.
Светлой июньской ночью через сквер перед кинотеатром «Россия» шагала компания студентов. Здесь были и русские, и латиноамериканцы, и церемонный Айзик. Поток слов плыл без знаков препинания, читали стихи:
— «Луна-подруга, ты, что считаешь звезды на небесных пастбищах, спустись, пересчитай партизан в горах Венесуэлы…»
— «Иди из ночи в ночь, из ущелья в ущелье, со скалы на скалу — вступай скорей в отряд партизанский, луна-партизанка…»
— «Луна-посланец, луна-товарищ…»
— «Нас к национальному эгоизму столетиями приучали… Ну, не меня, моих предков — тысячелетиями… Моя земля, моя собственность, «моя кожа»…» — «У тебя когда экзамен по философии?..» — «А я говорю — это свинство…» — «Тише, теперь я буду читать!.. Я верю, наступит день, и я перешагну через труп последнего белого на земле, и пойду до черной планете, и увижу восход черного солнца моей цивилизации…» — «А если этим б-б-белым окажусь я?» — «Ты не белый, ты мой брат. Белый — колониалист…» — «Надо отрабатывать формулировочки, старичок…» — «А я говорю — это свинство!..»
Церемонный Айзик снял свою шляпу-котелок перед бронзовым Пушкиным, на голове которого спали две птицы, и торжественно произнес:
— Прими наш привет, великий поэт Африки!
— Присвоить не удастся! — весело и запальчиво заявил русский студент.
Я опять в общежитии МГУ. Здесь ремонт. К двум русским ребятам поселяют иностранца, насколько помню, бельгийца. Он в черном свитере, в очках, на голове высокая нерусская ушанка, он похож на гонимую ветром, нахохлившуюся птицу. Он вынимает из чемодана одежду и развешивает ее в шкафу. И я слышу такой разговор:
— Вот твоя тумбочка и койка. Здесь раньше обитал Икеда, японец. Образованный, вежливый малый. Хотя и капиталист. Он был на подготовительном.
— В таком случае мне похвастаться нечем. Мой отец всего лишь банковский чиновник. Мы жили в Африке.
— Так… Коллега, значит, из самых жарких мест?
— Не совсем. Мы перебрались с матерью обратно в Европу. Отца убили… африканцы.
— А ты в Москву? Вместе с ними учиться? Вот тут спит Африка, у окна, — Жюль, Юлька. Дискуссии у вас будут. Гарантирую.
— Когда-то на земле властвовали белые крысы. Их вытеснили черные. Черных прогнали серые — они пришли из глубин Азии. Теперь черные сохранились только на Мадагаскаре. Но остров сообщается с материком, и черные крысы в трюмах кораблей постепенно перебираются в другие страны.