ИСТОРИИ И СНОВИДЕНИЯ
В промежутках между сочинениями и постановками эпического рода собираю новеллистические сюжеты.
Записываю маленькие истории и сновидения в надежде, что они станут фильмами… Меня соблазняет их малофигурность, фабульная простота и краткость, пластика настроений, а в некоторых случаях и возможность неожиданного способа кинорассказа.
Сновидение первое… «Один»…
Он не возникает физически на экране сна. Ведь и мы себя не видим — только в зеркалах, отражениях. Его око — кинокамера. Око наблюдает, прислушивается, мчится, замирает, оценивает, живет. Сновидение объектива…
В толпе ему кажется, что люди, идущие навстречу, глядят потом презрительно ему вслед — усталые мужчины, раздраженные женщины, беззаботно злые дети.
У него есть девушка, мойщица посуды в баре. Но даже она его в чем-то упрекает, и все потому, что он здесь чужой и зарабатывает гроши.
Он маленький человек, одинокий и озлобленный, иностранный рабочий. Он рвет асфальтовое покрытие старых улиц, и железная дрожь бьющегося в его руках перфоратора проникает под череп.
Ночами он не может уснуть. Его мучают ярость и чувство вины. Он знает, что презираем товарищами потому, что получает в два-три раза меньше их и это лишает кого-то из местных рабочих куска хлеба.
Вечером в своей стандартной комнатушке он не может отделаться от боли, обиды и металлического зуда, бьющегося в стены, в виски, в мозг. Измотанный, он бросается на постель, зажимает уши, вскакивает, зажигает свет, снова гасит, проглатывает в темноте снотворное, шепчет, опрокинувшись на спину: «Чтоб вы все провалились, исчезли!»
Утро. Он очнулся. Нет сигарет. Нет еды. Слепит солнце. Не побрившись, сбегает он по лестнице вниз, на улицу. Ларек, торгующий газетами, журнальчиками и табаком, открыт, но продавца нет. И в гастрономическом магазине внутри пусто — ни хозяина, ни покупателей.
Он быстро переходит улицу. Вдоль тротуаров стоят автомобили и мотороллеры. Нет только людей.
Он перебегает перекресток — стада машин неподвижны. Окна и двери домов отворены, но за ними ни души. Людей нет.
Озираясь, он шагает по безлюдному городу, пусты кинотеатры, стадионы, гостиницы, парки, вокзалы.
Он один.
Наконец — один! Они исчезли, люди. Город, полный вещей и еды, принадлежит ему. Он счастлив.
Он купается в фонтане среди бронзовых нимф, лежит в цветах сквера, потом пьет пиво в баре, где была мойщицей посуды его девушка, ест в огромном, торжественном, как храм, пустом ресторане.
Раздобыв в луна-парке роликовые коньки, он скользит по улицам вдоль витрин, катается в холлах гостиниц и в мраморной пустыне банков.
Он летит на роликах по витым эстакадам, видит внизу взломанные корки асфальта и воткнутый в размягченный вар перфоратор. Его проклятый перфоратор!.. Он подъезжает к нему и с хохотом сбрасывает в реку.
Темнеет. Он бессильно колесит по улицам. Время путается. Подкрадывается беспокойство, одиночество.
Наступила ночь, он не знает, где ему приклонить голову, и решает отправиться в свою каморку.
Теперь ему страшно, что он один, совсем один в опустевшем мире. И вдруг в переулке, жутком, как тоннель, появляется вдали девушка.
Он спешит к ней с бьющимся сердцем. Но девушка исчезает. Он сворачивает за угол, замер — девушка катит ему навстречу из тьмы на роликовых коньках, таких же, как у него.
Он протягивает к ней руки, но она опять пропадает.
Он молит: «Не оставляй меня!» Но девушка не отзывается. Лишь пятно света дрожит вдалеке. Он зарыдал. Прислушивается. Бредет в темноте. Его преследуют звуки жизни. Но жизни вокруг нет. Он один во всем мире. И вдруг кто-то тихо берет его за руку. Это девушка. Она заглядывает ему в лицо, точно спрашивая: «Ну как тебе одному, без людей?»
Девушка все понимает. Была ли она когда-нибудь мойщицей посуды? У нее гибкое, легкое тело — она танцовщица. Они идут рядом. А потом она танцует для него на пустой площади, среди автомобилей.
На рассвете они завтракают, лежа в траве, окруженные молчаливыми домами, и решают жить так, как жили среди людей. В многоэтажном магазине он одевает ее с ног до головы и кладет в ящичек кассы деньги.
Они ищут пристанище, но чужие спальни их тяготят, а до его каморки на роликах не добраться — она в дальнем пригороде. И они спят в речном порту, на дне большой лодки.