— Подойди сюда! — приказала солдату женщина.
Он приблизился. Женщина, показывая на девушку, спросила о чем-то солдата, и он наклонил голову. Женщина снова задала вопрос. Солдат закричал.
— Докажи, — сказала женщина и протянула солдату автомат. — Убей ее!
Солдат отскочил.
— Нет!
— Убей ее! — повторила женщина.
Он упал в песок, забился.
— Нет!
Женщина шагнула к нему, а пилот направил сверху на солдата и девушку дуло пулемета.
Женщина смотрела на солдата с презрением.
Солдат поднялся. Колени его дрожали.
— Убей ее! — в третий раз повторила непреклонная женщина.
И солдат, зарыдав, выпустил очередь из автомата в тень, плывущую среди песка, — и убил девушку.
И, словно во сне, все началось сначала. Девушка стояла на корме живая. Непреклонная женщина протянула солдату автомат и сказала:
— Убей ее!
— Нет!
— Убей ее!
— Нет!
— Убей ее, — повторила женщина и улыбнулась.
Солдат отбежал и ударил из автомата по вертолету, и перебил его лопасти, и убил всех — пилота, механика и непреклонную женщину, и вертолет с иероглифами на фюзеляже рухнул медленно в воду.
Солдат плыл среди песка, и голос женщины повторял:
— Убей!
Грохот землетрясения расколол землю. И послышались голоса войны — взрывы, стоны, металлический клекот.
И сразу наступила тишина. Рассеивается дым. Метет песок. Развалины. Погибли цветущие города. Японии? Вьетнама? Китая? Пустыня… Идут во мгле навстречу друг другу солдат и девушка, опустились на колени, тихо плачут, с укором смотрит на солдата девушка, и он склоняет голову.
Останавливаются среди далеких городов люди и прислушиваются к чему-то находящемуся за пределами их обыденной озабоченности, веселья, нежности или печали, но доносится только свист ветра.
…Я рассказываю это сновидение моему бывшему гиковскому студенту Бань Бао из Ханоя, которого опишу в последней главе…
СЛОИ И КОЛЬЦА
Письмо лежит внизу, в шахте лифта. За окном, в метели, застрявшая машина «скорой помощи» выбрасывает из-под колес снежные взрывы, но сдвинуться не может: Болит сердце. Вспоминаю слова Шкловского: «Вы плохой потомок, давно бы пора написать о прадеде — петрашевце Николае Спешневе». Шкловский прав. Но что-то мне мешает. Вероятно, малодушное сознание, что долго придется жить рядом с трагической судьбой. И судьбой не сторонней, а семейной.
Когда меня принимали в партию, я рассказал о прадеде членам бюро райкома. Н. А. Спешнев был первым российским революционером, близким по мировоззрению коммунизму. Он единственный из петрашевцев утверждал, что только революционное насилие способно преобразить Россию.
А в шахте лифта лежит какое-то письмо, сложенное треугольничком. Я его выронил, когда, достав из почтового ящика газеты, отворил железную дверь. Письмо тревожит.
Я опять думаю о прадеде. Все в жизни идет кругами. Как-то Александр Твардовский попросил меня рассказать его дочери Вале о Николае Спешневе. Он — тема ее диплома.
— Но ведь я наверняка знаю гораздо меньше вашей дочери.
— И все же, — настаивает Александр Трифонович, — побеседуйте с ней, пожалуйста. Она молодой добросовестный исследователь и непременно хочет с вами познакомиться.
И однажды является дипломантка и сообщает мне массу интересного о моем прадеде и его отце, о дальнем предке — воеводе Спешневе, казненном Петром. Наступает моя очередь. Предупреждаю, что некоторые подробности моего рассказа требуют безусловного уточнения и дополнительных разысканий, но, думаю, могут украсить будущий диплом моей гостьи. Итак…
Поставив первую свою пьесу в Ленинградском большом драматическом театре, я подписался на вырезки, чтобы знать, где еще идет моя комедия. Вырезок стали присылать много, но больше о фильмах «Друзья встречаются вновь» и «Пятый океан», выпущенных в тот год. Однажды получил материал неожиданный — не из газеты, а из какого-то толстого журнала, под заголовком «Спешнев». Так случилось, что прочел только на второй день. Оказалось, о прадеде, не обо мне, и по первому впечатлению неопубликованный ранее фрагмент прозы Достоевского — очерк или развернутая дневниковая запись, посвященная Николаю Спешневу. А возможно — чья-то стилизация. Леонида Гроссмана? Не помню.
И название журнала, из которого была сделана вырезка, тоже забыл.
Вырезка пропала вместе с другими моими бумагами во время войны. Однако осталась в памяти фраза о Спешневе: «Этот кроткий Люцифер с глазами ангела виделся мне будущим Робеспьером революционной России».