— Боже мой! — восклицает дипломантка, записывая мои не слишком точные сведения.
Я продолжаю. По семейным преданиям, Спешнев стоял на эшафоте рядом с Достоевским и под смертным колпаком острил, что произвело на писателя ужасное впечатление. Как известно, указ царя о замене смертной казни каторгой читал офицер-заика полтора часа.
При аресте у Спешнева нашли черновик написанной им клятвы для членов нового тайного общества, а в подвале — типографию, привезенную накануне. Прадед был человек действия. А петрашевцы любили дискутировать. Все бумаги, кроме проекта клятвы, Спешнев успел сжечь.
— О боже! — опять воскликнула дипломантка.
Я писал о чужих гениях. Своим, семейным, не занимался.
Еще подробность. Кто-то выдвинул в свое время версию, будто Николай Ставрогин из «Бесов» имеет прототипом не только Бакунина, но и Спешнева. Во всяком случае, Достоевский в романе с ними обоими сводит счеты.
Перехожу к слоям и кольцам, и здесь уже все точно.
Кольцо первое: Виктор Шкловский, с которым мы соавторы по картине «Алишер Навои», играл Буташевича-Петрашевского в фильме по своему сценарию «Мертвый дом».
Кольцо второе: артист и режиссер А. В. Кашкин, поставивший под руководством Охлопкова мою пьесу «День остановить нельзя», играл в фильме «Мертвый дом» Николая Спешнева, моего прадеда.
Кольцо третье: артист Е. Самойлов, исполнитель главной роли в «День остановить нельзя», играл моего прадеда в картине «Тарас Шевченко».
Кольцо четвертое: некий Р. А. Черносвитов, земский исправник и неудачливый золотопромышленник, в польскую кампанию 1831 года потерявший ногу, грозившийся в разговорах с Петрашевским и Николаем Спешневым поднять раскольников, взбунтовать Урал и всю Сибирь, сыграл в судьбе моего прадеда загадочную, возможно, предательскую роль, а я через семьдесят пять лет сижу на одной парте в советской трудовой школе имени Фритьофа Нансена с его правнуком Володей. В мае 1945 года Володя Черносвитов геройски погиб при штурме Берлина.
Дочь Твардовского добросовестный исследователь, а я недобросовестный потомок, только сейчас, через много лет увидевший жизнь прадеда во внезапной связи с драмой современного мира.
…Наконец является слесарь и достает из глубины лифтовой шахты мою корреспонденцию: не одно, а два письма — из Вьетнама и Сенегала. Первое — от бывшего моего вгиковского студента Бань Бао.
Второе — от Йоро Папа́ Диало, который, учась в МГУ, играл в моем фильме «Тысяча окон». Папа пишет, что живет в Коалаке, где преподает в лицее, купил машину, еще не женился, просит прислать книги по живописи и советскому театру и фото из нашей картины — жаждет иметь «русский салон». Письмо Папа́ в длинном муаровом конверте и полно благодушия, довольства жизнью.
Письмо Бао в самодельном треугольнике из оберточной бумаги — внутрь вложены два тонких розовых листка. Написано письмо при свете коптилки в траншее, затерявшейся в джунглях. Бао пишет:
«Французы были среди нас на земле, но им не удалось поработить вьетнамцев, мы их прогнали, американцы — в воздухе, они боятся нашей земли, и у них нет надежды — мы победим, клянусь вам, Алексей Владимирович».
Я стараюсь не заплакать, думая о тонком и нежном человеке Бао, о его детях и небе над Ханоем («Мы не смогли бы уехать туда, где нет неба?»).
Два письма — два мира, две судьбы.
«Я видел во сне девочку, с которой учился в ханойской школе, и проснулся в слезах, шепча ее полузабытое имя и повторяя почему-то: «Поздно, поздно…» — так начал свой первый литературный этюд Бао на первом курсе ВГИКа двадцать лет назад. В институт он пришел зрелым человеком — был редактором журнала, ходил в джунглях с Хо-Ши-мином.
На третьем курсе Бао написал сценарий «Старый слон», историю жизни слона, а в сущности человека.
Охотники застрелили большого слона и красивую слониху, а слоненка увезли с собой. Он вырос, стал сильным и валил вместе с людьми деревья и переносил их. Потом он много лет воевал в джунглях. А после опять валил и перетаскивал деревья и старел. Он возненавидел трактор за то, что тот был сильней, хотел трактор убить и повредил о железо прекрасные свои бивни. Когда слон состарился, бивни отпилили и положили под стекло витрины комиссионного магазина, чтобы продать иностранцам, а слона поставили в клетку, среди вольеров зоологического сада. Над старым слоном смеялись дети и бросали в него камни. И наступил час, когда слон издал свой последний, предсмертный крик, и этот крик повторился эхом над джунглями, где слон трудился и воевал и где он сразился с трактором, и там, где лежали теперь под стеклом его боевые бивни. И слон умер.