Я отредактировал сценарий, и он был напечатан в журнале «Искусство кино» — Бао прославился.
В следующем году отличник Бань Бао вдруг стал плохо учиться, пропускал занятия, избегая попадаться мне на глаза. Он не сдал несколько предметов и не представил проекта диплома. Однажды он позвонил мне и попросил разрешения прийти, чтобы все рассказать. Он явился поздно вечером, похудевший, бесконечно усталый. Его тихий голос болезненно прерывался и дрожал. Оказывается, всю зиму среди вьетнамских студентов шла политическая дискуссия по внутренним проблемам страны — даже ночами. Кто-то припомнил Бао «Старого слона», утверждая, что это иносказание, скрытый намек. Это было несправедливо. Бао страдал.
Я помог ему написать диплом, и Бао сдал все предметы, и его допустили к защите.
Накануне защиты он сказал мне: «Завтра я сожгу корабли». Я понял, что его решимость опасна, просил проявить сдержанность. Он повторил: «Завтра я сожгу корабли, хотя и понимаю, что в зале могут быть недружественные люди из Вьетнама». На следующий день Бао получил диплом с отличием, и мы были рады — студенты и преподаватели, все любили Бао. В своей речи он сказал: «Я никогда не забуду своих товарищей, своего учителя, институт, Советский Союз, — я всегда буду помнить и глубоко уважать русских друзей и наставников — до конца своей жизни».
Вскоре Бао уехал, и я ничего о нем не знал долгое время. Потом пришло письмо, которое упало в шахту лифта.
…Опять думаю о Николае Александровиче Спешневе. Что же он собой являл как личность, как сын России, этот помещик, красавец, западник, одевавшийся только за границей, взошедший на двадцать седьмом году жизни на эшафот как враг помещичьего строя и царя? Мне кажется, по духовному складу он был прежде всего типом образованного человека, чисто русского. Россия и в девятнадцатом веке была родиной самых высоких примеров самопожертвования революционно мыслящих людей.
Такие люди, но уже не дворяне, а фабриканты и предприниматели, потомки крепостных, удивляли и приводили в смятение царских сатрапов и в начале века двадцатого. О студенте Николае Павловиче Шмите, хозяине «чертова гнезда», то есть мебельной фабрики на Пресне, ставшей в декабре 1905 года вооруженной крепостью рабочих, мне рассказывал его племянник, кинооператор и режиссер, лауреат Ленинской премии Евгений Андриканис.
Социал-демократ, большевик, Шмит на свои деньги вооружил рабочих собственной фабрики и вместе с ними сражался на пресненских баррикадах против полиции и войск. Фабрикант Прохоров в эти дни был арестован рабочими своей мануфактуры, а Шмит схвачен охранкой и брошен в тюрьму вместе со «шмитовцами», дружинниками фабрики стильной мебели, переданной Николаю Павловичу во владение морозовской семьей.
В ночь, когда под конвоем казаков Николай Шмит был препровожден в Пресненскую часть, войска начали штурм «чертова гнезда». Позже, в назидание москвичам, были отпечатаны открытки с изображением разгромленной фабрики Шмита и сожженной Пресни. Терзаемый в тюрьме физически и нравственно, Николай Павлович ухитрялся ежемесячно платить партийные взносы и через родных вновь отсылать деньги на приобретение оружия и на издание большевистской газеты «Свободное слово».
Горький вел борьбу за его освобождение. Дело Шмита всколыхнуло Европу. И он был убит, тайно зарезан старшим надзирателем тюремной больницы Кожиным.
Богачу Савве Морозову Николай Шмит доводился внучатным племянником. А Савва Тимофеевич, как известно, тоже был личностью достаточно парадоксальной: давал деньги на революционную пропаганду, скрывал в своем доме большевиков, в качестве пайщика Художественного театра сам следил за строительством здания в Камергерском переулке, живя в хибаре, среди теса и кирпичей, а затем заведовал в театре электротехнической частью.
Морозов застрелился под бременем двойственной своей жизни. Это произошло на лазурном берегу, в Каннах — столице нынешних кинористалищ. Покончил он с собой обдуманно — купил сначала атлас человеческого тела, сверяясь с ним, нарисовал черным карандашом кружок на груди, возле левого соска, и, как установила позже французская полиция, три дня ходил с этим кружком и лишь на четвертый выстрелил. (Еще одно кольцо: оператор Андриканис, племянник Шмита, снимал мой сценарий «Пржевальский», а с внуком Морозова, тоже Саввой Тимофеевичем, заслуженным работником культуры РСФСР, корреспондентом «Известий», мы знакомы и близки с детства и оба дружили с Володей Черносвитовым.)