Утром меня переселили в Латинский квартал, в крошечную гостиницу «Сен-Жермен», существующую чуть ли не с пятнадцатого века.
Я встречен деловитой молодой хозяйкой с певучим голоском и личиком миловидной хищной птички, препровожден по ее распоряжению старухой испанкой и толстой, медлительно-ленивой португалкой в чистенький номер с цветочками на стенах и плоской кроватью с валиком вместо подушки (цена 23 франка вместе с «пти дежене» — маленьким первым завтраком).
За мной заезжает Пьер Безухов, и мы отправляемся в представительство «Экспортфильма», на улицу Берлиоза. Здесь в нижнем этаже двухэтажного особнячка я совещаюсь с французскими служащими представительства — темноусым Жаном со сливами южных глаз и суровой мадемуазель Барбье, сражавшейся в сорок четвертом на баррикаде тут, на улице Берлиоза, зажатой сетью переулочков между авеню Великой Армии и авеню Фош. К нам присоединяется руководитель представительства — оживленный, доброжелательно-иронический Отар Владимирович Тенейшвили, великолепно знающий Париж. Мне дают советы, называют лиц, с которыми следует встретиться, — я записываю. Затем Отар Владимирович уводит меня в свой кабинет и объявляет:
— А теперь вы услышите нечто приятное.
— Есть кандидатура?
— Есть.
— На главную роль?
— Я говорю о продюсере, желающем иметь копродукцию по «Черному солнцу». По-моему, сценарий он уже прочел в «Искусстве кино».
— Где же он его взял?
— Наверное, купил в магазинчике, торгующем кинолитературой. Есть такой в Латинском квартале. Наши журналы там продаются.
— Но я не намерен…
— Не горячитесь. Он явится сюда к четырем, чтобы с вами познакомиться. Он говорит по-русски, родился где-то на юге, кажется в Ростове. Вам не улыбается совместная постановка?
— Нет.
Мой собеседник вытер платком лицо, налил мне и себе минеральной воды.
— Сколько стоит ваш номер в «Сен-Жермене»?
— Двадцать три франка.
— Завтра же вы переедете в «Ройяль-Монсо», в номер за сто пятьдесят франков, выходец с юга России даст вам машину, стенографистку, а главное — оплатит в валюте гонорар артистам. А пока мы с ним будем вести переговоры, вы поживете в Париже.
— Меня интересует фильм, а не переговоры, — ответил я как можно более спокойно. — При совместной постановке фильма не будет, во всяком случае, в обозримом будущем и в том виде, как я его написал. Мы приобретем валюту, но потеряем доверие африканцев. Мне нужен актер на главную роль, а не продюсер.
Мой собеседник сокрушенно вздохнул.
— Вы ставите меня в сложное положение. — Он снова вытер лицо и вдруг спросил весело: — Вы серьезно отказываетесь?
— А вы разве не понимаете этого?
— Честное слово, — хлопнул по-кавказски ладонью о ладонь мой собеседник, — впервые вижу режиссера, отказывающегося лишнюю недельку пожить в Париже за счет продюсера! — И уже серьезно сказал: — Впрочем, я вас понимаю, ваш фильм — политика.
— В Москве я все объясню, — заверил я. — В крайнем случае попадет мне.
— Да, вы экземпляр! — воскликнул мой собеседник, и сквозь сонные веки глаза его лукаво сверкнули. — Хочет фильм и не хочет пожить в «Ройяль-Монсо»!
Вошла мадемуазель Барбье и сообщила, что пришел Олег Туржанский.
— Это переводчик, — пояснил представитель, — он будет с вами работать. — Мадемуазель он сказал по-французски: — Пусть зайдет через пять минут.
Суровая мадемуазель Барбье удалилась.
— В сущности, Олег не переводчик, а безработный кинооператор, — пояснил представитель. — Сын классика французского кино, режиссера Туржанского. Сотрудничает с нами давно. Работал с Герасимовым, Юткевичем, Храбровицким и другими вашими коллегами. Он из эмигрантов, но был в Сопротивлении. Отлично владеет французским и русским. Одна у него беда — не имеет контракта. Впрочем, среди людей кино здесь безработица хроническая. — Мой собеседник поднял пухлые ладони, как бы говоря: «Пока это все», и нажал кнопку.
Вошел Олег, нас познакомили, и мы договорились о предстоящей работе. Представителю позвонили из Мадрида. Он стал говорить о фильмах, которые наша делегация привезет на фестиваль в Сан-Себастьяне. Я разглядывал Олега: усталое лицо, седеющие длинные волосы, неуверенный взгляд чуть косящих глаз.
В тот же вечер мы отправились с Олегом на поиски. Первым в списке лиц, могущих дать мне полезные рекомендации, значился месье Шупо, редактор агентства прессы, работающего на Африку. Его контора помещалась в самом центре Парижа, но в очень старом доме. В сумерках через деревянную калитку в ветхих воротах мы проникли в квадратный тесный двор, по которому с криками летали птицы. В серой стене мы обнаружили дверь с табличкой: «Новое агентство прессы». Дверь заскрипела, когда Олег ее толкнул. Поднявшись по выщербленной лестнице на второй этаж, мы очутились в гулких коридорах, заставленных поломанной мебелью и какими-то ящиками. Наконец мы вошли в обширное пустынное бюро. Посередине него стоял огромный письменный стол, заваленный фотографиями, рукописями, гранками, справочниками, старыми книгами с закладками, а на стене висели карта Африки и несколько фотографий. Возле стола стояли стул и потертое кресло. В нем легко было представить себе Гобсека. В этом обширном бюро мог обитать стряпчий, меняла или издатель эпохи Бальзака. Однако за столом сидел мсье Шупо, возвышаясь над ворохом рукописей. У него было круглое лицо с пушистыми бакенбардами во всю ширину щек.