ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ ХАДЖИ-МУРАТА
Год 1936… Перебежать раскаленную ашхабадскую улицу в полдень — подвиг.
Ночью в гостинице спим меж двух слепящих стосвечовых ламп в надежде спастись от невидимых флиботомусов, разносчиков пендинки.
Впрочем, ко всему привыкаешь — к неистовой жаре, к флиботомусам, к миражам, даже к землетрясениям.
Не так давно, за три дня до толчка, змеи спустились с Копетдагских гор, прошли через Ашхабад и навсегда скрылись в песках.
По утрам и после пяти улицы города наполняются велосипедистами в высоких лохматых шапках — тельпеках. Поскрипывающие седла их велосипедов покрыты попонками, а через рамы перекинуты ковровые сумки — хурджины. Туркмен украшает свой велосипед, как коня.
В Туркменкульте я появился рано утром и стал задавать наивные этнографические вопросы директору института: что такое «тюйя», что такое «тмга» и т. д. Некоторое время директор мне терпеливо отвечал, потому что я был гостем из Москвы, одним из четырех сценаристов, приглашенных для ознакомления с жизнью республики. Но в конце концов я все же утомил директора, и он отослал меня к консультанту Хаджи-Мурату, никакого отношения, естественно, к толстовскому герою не имевшему.
Постучав, я вошел в побеленную известью, пронизанную солнцем комнатку, где спиной к окну, за письменным столом сидел темнолицый старичок в опрятной чесучовой толстовке, с седыми волосами на косой пробор.
Старичок приветливо улыбнулся, держа в маленькой глиняной руке пенсне в золоченой оправе.
Я стал задавать свои вопросы. Старичок отвечал охотно и с большим знанием дела. И вдруг мне пришла шальная мысль спросить Хаджи-Мурата, каким образом и через кого басмачи получали английское оружие. Руки старичка замерли над столом, и я заметил, что мизинец и указательный палец на левой кисти Хаджи-Мурата дрожат. Я смутился, стал объяснять, что вопрос продиктован интересами будущего сценария. Замешательство моего собеседника длилось не долго. Он надел пенсне, спокойно улыбнулся и сказал, что подобные вопросы просит задавать не ему, а директору Туркменкульта.
Я поспешно вернулся в кабинет директора и рассказал о случившемся. Директор расхохотался.
— Нашли кого спрашивать! Он-то и снабжал басмачей английским оружием.
— Этот старичок?!
— Ну да.
И директор рассказал мне удивительную историю опрятного консультанта в толстовке.
Отец Хаджи-Мурата, богатый туркменский бек, решил дать сыну европейское образование. Стада бека приносили золотой аргал. Хаджи-Мурат закончил в Петербурге Кадетский, а затем Пажеский корпус и был назначен камер-пажом к императрице. Он носил ее тяжелый плащ вместе с юным бароном Маннергеймом, будущим президентом Финляндии, и графом Игнатьевым, впоследствии советским генерал-лейтенантом, членом Союза писателей и автором знаменитых воспоминаний «50 лет в строю».
Когда Игнатьева назначили в русское посольство в Париже военным атташе, он взял с собой Хаджи-Мурата.
Молодой туркмен был полиглотом, владел всеми европейскими языками, не считая восточных и даже мертвых.
Хаджи-Мурат быстро акклиматизировался на улице Гренель и зажил жизнью парижского дипломата, фланера и бульвардье. Вечерами он играл в посольских гостиных в бридж или бродил по Елисейским полям в поисках приключений. И эта призрачная парижская его жизнь оплачивалась золотым аргалом, который приносили несметные стада бека на далеких диких закаспийских пастбищах.
Когда в России произошла революция, Хаджи-Мурат оказался не у дел. Понимая, что прежнее существование рухнуло и в Париже он без денег никому не нужен, Хаджи-Мурат решил пробираться на родину, в Туркестан.
Ему удалось тайно перейти границу и добраться до Красноводска.
В грязной красноводской столовке, среди трахоматозных нищих и ожидающих своего часа политических авантюристов в галифе и с ядом в перстнях, Хаджи-Мурат, камер-паж и человек без средств и ясных видов на будущее, познакомился с Фунтиковым, в ту пору главой эсеровского правительства в Туркестане.
С потолка свисали клейкие полоски бумаги с налипшими умирающими мухами, Фунтиков и Хаджи-Мурат говорили о будущем, и внезапно глава эсеров предложил Хаджи-Мурату пост военного министра в своем правительстве. Ворвался ветер с зеленого сердитого Каспийского озера, названного морем и бывшего некогда океаном, загремели на сквозняке полоски с умирающими мухами, накатило на Хаджи-Мурата чувство отчаянного одиночества, и он, махнув на все рукой, согласился.