Приехав в Янигюль, мы побеседовали с директором золотой коробочки и отправились в персиковый сад. Среди деревьев стояло белое двухэтажное здание, из которого доносились вокализы. Художественный руководитель этой консерватории на земле, голый до пояса, перекапывал кетменем почву вокруг персикового дерева. Все преподаватели и студенты здесь в свободное от занятий время работали в саду, и каждому принадлежали растения и домашние животные: худруку, скажем, десять персиковых деревьев, профессорам — пять-шесть, студентам — по два дерева. Помимо этого преподаватели владели коровами, а студенты козами.
В Янигюльской консерватории собирали одаренную молодежь со всей республики, но исполнителя на роль Тахира мы здесь не нашли.
Через несколько дней меня попросили руководить кинохроникерами на открытии после ремонта старой мечети в районе Урды: съемки предназначались для документального фильма «Церковь в СССР».
Когда я приехал на место, сын главного муфтия Средней Азии уже читал напевным гортанным голосом Коран в переполненной мечети. Читал замечательно.
Все молящиеся мужчины не могли разместиться внутри здания и частично расположились на джойнамазах — ковриках для моления — вокруг мечети, под палящим солнцем. Голос чтеца, доносившийся из полумрака мечети, был хорошо здесь слышен. В отдалении, за глубоким рвом, стояли в черных чачванах женщины. Некоторые из них присели на корточки и были похожи на больших темнокрылых птиц.
Переговорив с операторами и наметив план съемки, я тоже присел на корточки, чтобы не обращать на себя внимания. Рядом со мной на джойнамазе, опустив голову и поджав под себя ноги, покачивался юноша в европейской рубахе с галстуком, поверх которой был наброшен халат. Казалось, юноша всецело сосредоточен на словах шестой суры священной книги. Но вдруг он повернулся и насмешливо поглядел на меня. Взгляд его говорил: «Не придавайте значения моему присутствию здесь».
Юноша подмигнул мне. И я узнал его. Это был один из претендентов на роль Тахира, танцовщик из академической оперы.
— Видел вас на студии? — шепотом спросил я.
Юноша закивал и стал оглядываться. Потом сказал:
— Здесь я с отцом.
Вскоре среди молящихся появился в зеленом золотошвейном халате главный муфтий Средней Азии. У него была длинная редкая седая борода и узкие щели беспощадных глаз. Через переводчика я попросил старца дать интервью для фильма. Он сразу согласился и вскоре весьма привычно и умело позировал перед камерой.
Мимо меня прошел, поддерживая отца, претендент на роль Тахира и опять, зардевшись, подмигнул мне. Отца его я тоже узнал. Это был знаменитый повар, инвалид войны с деревянной ногой. В его махалля были самые большие чаны для плова. Они принадлежали обществу, жителям квартала. Повар умел приготовить плов — свадебный или по случаю повышения по службе — на пятьсот, на тысячу человек. А это великое искусство. Всем гостям должно хватить, и все должны быть довольны.
Ганиев возил меня смотреть, как работает повар, а сам беседовал с сыном-танцовщиком, объяснял ему роль Тахира и смысл сценария. Вот почему танцовщик подмигивал мне во дворе мечети, куда они с отцом пришли не молиться, а слушать искусного чтеца.
С помощью Ганиева все лучше понимаю мир Азии. Ганиев — интереснейший тип среднеазиатского интеллигента, по-восточному глубоко образованного, но совершенно чуждого западной культуре.
Мы идем с ним по улице Навои, и он почтительно здоровается со стариком в белой чалме и синем халате.
Старик долго смотрит нам вслед и кивает головой.
— В игре, — говорит мне Ганиев, — он был палачом и отрубил моему дяде голову. В старое время существовала такая игра — в царя, визиря, вора и, палача. Расскажу как-нибудь вам эту историю.
Я оборачиваюсь — старик все еще стоит среди пыльного зноя, держит в руке длинную дыню цвета змеи. Он улыбается, покачивая головой.
Теперь они будут мне сниться, старик и сам Наби Ганиев, потому что моя судьба и судьба старой легенды о любви, заново открытой Собиром Абдуллой, в его руках: я уже люблю свой сценарий, но еще не знаю, что Наби с ним сделает.
Роль принцессы Маохим в «Тахире и Зухре» будет играть снайпер-разведчик, юный герой обороны Москвы, однофамилица режиссера Зебо Ганиева. Она ушла на фронт из ГИТИСа в сорок первом. Она красива. У нее прострелено бедро.
Вспоминаю и другую молодую актрису — Лолу Ходжаеву, сталинскую стипендиатку и внучку последнего кокандского хана Худояра — и ее четырнадцатилетнюю сестренку с нарисованным кружочком между бровей, так сказать, принцессу из седьмого класса советской трудовой школы.